Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг - Катя Качур

– Дашь квартиру вне очереди. Но только он должен сделать еще кое-что.

– Все, что скажете.

– Пусть для надежности придушит ее по пути или пристукнет чем-нибудь, чтобы уже точно не очухалась. Слишком много на кону. Рисковать нельзя.

– За квартиру он кого угодно задушит, – заверил инженер.

– И пусть земля ей, дурочке, будет пухом…

За полночь Иван Дергачев, высокий жилистый жеребец, принимал с черного хода больницы замотанный в простыни сверток. Со стороны казалось, что ему передали забинтованную мумию, которую он на руках погрузил на заднее сиденье раздолбанного «уазика». Иван был компромиссным, добрым мужиком, не обижал кошек, но четыре дочери с астмой и жена, покрытая экземой, как змея чешуей, на семи метрах общаги не побудили его задать своему начальнику – главному инженеру «ХимФосфора» – ни одного лишнего вопроса. Он старался не смотреть на лицо мумии, да и не его ума это было дело. Двести километров до Томилина и обратно – вот маршрут, который водитель Дергачев обязался накрутить на свой счетчик до шести утра. Мумия поначалу была беззвучна, и Иван надеялся, что ему не придется совершать самый неприятный обряд за эту дорогу. Но на сто двадцатом километре она захрипела и зашлась бурлящим откуда-то из желудка кашлем. Водитель остановился на обочине и открыл заднюю дверь. В кромешной темноте не было видно даже фигуры, но он все равно надел на голову шлем химзащиты, чтобы скрыть лицо, и достал из багажника двухкилограммовый гаечный ключ. Кокон мумии, кашляя, колотился гусеницей в клюве воробья и в итоге упал с сиденья на пол машины лицом вниз. Иван подсветил фонариком и выдохнул. Задача была максимально облегчена. Перед ним лежал беззащитный затылок. Просто размахнись и ударь. Дергачев заглушил «уазик», вырубив фары, набрал в легкие ночного июньского воздуха и обрушил ключ на золотистую голову.

Глава 20. Богоматерь

Водитель не рассчитал. Удар пришелся по краю сиденья, и лишь потом гаечный ключ соскочил на Златкину макушку. Этого, впрочем, хватило, чтобы рыжуля потеряла сознание и прекратила кашлять. Иван довез ее до одноэтажного медпункта в Томилине – маленькой заброшенной деревушки, которая даже не значилась на картах. Просто входила в описание К-рского военного округа как пункт с населением в 25 человек. Из дома вышла заспанная женщина лет сорока, округлая, мягкая, в белом халате и медицинской шапочке. В лучах битых фар старого «уазика» она светилась, как Богоматерь в храме. Иван даже перекрестился. Почему-то при виде ее он впервые подумал, что этот грех ему не зачтется как просто оплошность. Дергачев перенес запеленатую мумию в небольшую чистенькую комнату, опустил на кушетку и сказал:

– Ну вот, пусть лечится у вас тут, поправляется.

– Вы в своем уме? – возмутилась Богоматерь. – Она же мертвая!

– В дороге была еще живая, кашляла, – попытался оправдаться Иван, – мне пора. Утром на смену.

«Уазик» закудахтал, срыгнул вонючими дизельными выхлопами и нервно покатил по проселочным колдобинам. Богоматерь начала слой за слоем разворачивать Златку. Последние простыни прилипли к телу и были пропитаны сукровицей и гноем. Она осторожно размачивала их, поливая из флакона жидким фурацилином, и приговаривала:

– Да что ж вас, отравленных, везут и везут. Когда же это остановится… Пульс, поди ж ты, пробивается. – Она зажала худое запястье двумя пальцами и ощутила слабые толчки. – Откуда ты там взялась, тебе, поди ж, и восемнадцати-то нет!

– Скоро девятнадцать, – прохрипела Златка.

Богоматерь подскочила как ошпаренная.

– Да ты ж в сознании!

Златка застонала и разодрала слипшиеся глаза.

– Убейте меня… Очень больно…

Докторица отмочила последние куски простыни и застыла в ужасе:

– Миленькая моя, еще и беременная!

Живот Златки жил отдельной жизнью на истерзанном теле. Он бился в конвульсиях и, казалось, надрывно кричал.

– Да кесарить, срочно! – скомандовала сама себе Богоматерь и начала готовиться к операции, не обращая внимания на стонущую Златку, сплошь покрытую ожогами. Когда на кипяченой серой пеленке был собран весь инструментарий, она склонилась над Златкиным лицом и прошептала:

– Наркоза ты уже не выдержишь, но ребеночка нужно спасать. Прощай, миленькая!

– Вы похожи на женщину с иконы… в церкви… – бессильно прошептала рыжуля.

– Мне все так говорят, миленькая, – сказала Богоматерь и закрыла Златке лицо стерильной тряпкой с хлороформом.

Женщину с иконы звали Надеждой Сергеевной. Ей было сорок, и последний раз она присутствовала на кесаревом сечении в городском роддоме, где проходила студенческую практику. История о том, как лучший терапевт Советского района оказался в такой глуши, местные мусолили первые десять лет. Потом забыли, свыклись с ней как с ржавой колонкой посередине улицы и вечно гудящей электроподстанцией – главной достопримечательностью этих мест.

– Куда ехать-то?

– Да подстанцию в ебенях знаешь? Возле соснового леса? Туда и херачь.

Это был словесный путеводитель для всех, кто, плутая между полей, искал медпункт с чудотворящей докторицей. Сама же Надежда Сергеевна прославилась тем, что привезла сюда, на природу, своего парализованного мужа-электрика, после того, как он пьяным слетел с фонарного столба. Привезла и каким-то образом за два года поставила на ноги. Правда, муж все равно умер, спившись с деревенскими мужиками. А она осталась, организовала медпункт, выбив убогое финансирование из районного бюджета, и стала помогать жителям окрестных деревень. Вместо денег просила привезти в ее лечебный домик йода, бинтов и таблеток фталазола от поноса. В большинстве случаев местному населению этого набора хватало. Ей иногда подбрасывали из города пострадавших от химического отравления. Их лечила мазями и настойками из трав, которые делала сама. Но эта пациентка была знамением, вызовом. Господь будто насупил брови и строго спросил Надежду Сергеевну:

– А врач ли ты на деле или просто шапочку фосфором мажешь, чтобы казаться святой?

– Я – врач! И шапочка тут ни при чем!

Богоматерь раскрыла перед собой затрепанный учебник Каплана «Акушерство и гинекология», нашла отдел «Экстренное родовспоможение» и прочитала все от первого до последнего слова. Она обработала живот роженицы йодным раствором, вставила самодельный катетер в мочевой пузырь, взяла скальпель и сделала вертикальный надрез от пупка к лобку. Струйки липкого пота пропитали ее крахмальную шапочку, мгновенно превратив ее в жеваный колпак. Добравшись до неистово пляшущей матки, она дрожащими руками в несколько приемов рассекла стенку. В околоплодном пузыре извивался ребенок. Аккуратно, будто поддевая карандашом кальку, Надежда Сергеевна проткнула пузырь. Он лопнул словно футбольный мяч, обдав ее фонтаном околоплодной жидкости. Головастик с ручками и ножками неподвижно застыл, притворившись мертвым. Перерезав пуповину, Богоматерь вынула ребенка и подняла на руках как вожделенный трофей. Он пронзительно заорал, а она разрыдалась, прижав его к груди. Трясясь всем телом, докторица туго запеленала младенца чистой простыней и уставилась на истекающую кровью роженицу. «Умрет, – думала Надежда Сергеевна, – нет смысла зашивать». Но тут сквозь мокрую шапочку она вновь почувствовала божественный гневный вызов:

– Ты врач