Он уже идет - Яков Шехтер

обращая внимания на медовый пряник. – Семья похожа на дом, ее нужно строить. По бревнышку, по кирпичику и на прочном фундаменте. Фундамент – это знание Торы. Его, слава Богу, ты уже заложил. Теперь нужно поднимать стены. А стены и крыша – это парноса. Не будет в семье денег – не будет счастья. Нищета и голод сильнее любви.

Броха поставила на стол две дымящиеся кружки с чаем и хотела уйти, но реб Гейче остановил ее.

– Нет-нет, я считаю, что ты обязана присутствовать при нашем разговоре. Главные решения в семье должны приниматься совместно.

Броха кивнула и уселась на лавку возле Зямы.

– Итак, как вы знаете, моя винокурня постоянно расширяется, – продолжил реб Гейче. – Раньше на телеге, развозящей бочонки с водкой по корчмам, кроме балагулы Менделя всегда сидел приказчик Гирш. Водка дело тонкое, опасное и соблазнительное, поэтому за ней нужен глаз да глаз. Менделю я полностью не могу довериться: когда речь заходит о выпивке, он немножко теряет голову. Поэтому лошадьми, разгрузкой и выгрузкой занимался он, а все расчеты с шинкарями вел Гирш. Сейчас из-за расширения дела Гирш нужен мне на винокурне. Поэтому я хочу предложить эту работу тебе, Залман.

Зяма застыл. Счастье оказалось так близко, так доступно. Разумеется, точных размеров жалованья Гирша никто не знал, но разве в Куруве удается что-то утаить? Предложение реб Гейче сулило безбедную жизнь, возможность спокойно, не трясясь над каждым грошом, поднимать детей.

– Мы согласны, – ответила за двоих Броха. Она, как и Зяма, происходила из бедной семьи, в которой о достатке приказчика Гирша могли только мечтать. Поэтому, не теряя ни секунды, Броха одним резким движением ухватила птицу-удачу за синий хвост.

К работе Залман приступил в тот же день. Сразу выяснилось, что постоянного жалованья ему не полагается, величина заработка зависела только от него. Водку на винокурне ему отпускали по постоянной невысокой цене. Залман должен был продавать ее шинкарям с надбавкой, и вот она-то и составляла заработок его и Менделя. Больше продашь – больше получишь. Дороже продашь – больше получишь. Простой расчет!

Его предшественник Гирш так и поступал, но Залман, к вящему изумлению Менделя, повел себя совершенно по-иному. Наценку он установил мизерную, после вычета доли Менделя ему едва оставалось на жизнь. Зато товар расхватывали просто из рук, и шинкари Зяму обожали, ведь они хорошо зарабатывали на его честности и нескаредности.

Броха ухитрялась достойно вести хозяйство на скромный заработок мужа, а он все свободное время проводил над книгами. Ворота учения потихоньку, со скрипом, начали вновь отворяться.

Прошло несколько лет. Зяма заматерел, неожиданно быстро расплылся, оброс бородой, гибкий юноша превратился в солидного мужчину, выглядевшего старше своих лет. Да и Броха порядочно раздалась, напоминая собой конус, обращенный широкой стороной вниз. Роды не щадят женскую фигуру, расширяют бедра, оттопыривают все, что сзади ниже талии, наливают полнотой подбородок.

Зяма не замечал перемен во внешности жены. Она для него была единственной разрешенной Богом женщиной во всем мире. А раз так, какая разница, где прибавилось жира и насколько набрякли мешки под глазами от бессонных ночей, проведенных возле люльки с хныкающим младенцем?

Любил ли Зяма Броху? Хороший вопрос! И в нем стоило по-настоящему разобраться. Зяма много раз задавал его себе и не раз пытался ответить на него с максимальной честностью. Вокруг столько болтали о любви, разумеется, плотской, между мужчиной и женщиной, пусть даже в самом возвышенном, супружеском виде, но все равно приземленной. Юношей он пропускал мимо ушей эти разговоры простонародья; порушу, сосредоточенному на возвышенном, они казались грубым унижением самого слова «любовь».

Любовь… что они понимают в любви? Зяма любил запах старых книг, любил разбирать сложные комментарии, любил молиться, любил Тору и надеялся, что любит Бога. А жена, женщина – это, в общем-то, лишь помощник на жизненном пути. Помощник важный, очень удобный и существенный, иногда приносящий немалое наслаждение. Но любовь… разве любит балагула колеса своей телеги?

Это Броха была обязана его любить, ведь именно он сделал из нее сосуд. Не в грубом, примитивном смысле, как его понимают неграмотные люди. Превратив ее из девушки в замужнюю женщину, он открыл для нее прежде закрытые источники Божественного света.

«Впрочем, колеса, – думал Зяма, – неточное сравнение. Я люблю Броху, как балагула любит свою лошадку. Да, меня переполняют теплые чувства, когда я думаю о жене, да, мне важны ее здоровье и хорошее настроение, и я готов пожертвовать многим, лишь бы моя лошадка была довольна жизнью. Но можно ли назвать это любовью?»

Мысли мыслями, сомнения сомнениями, но в чужую голову еще никому не удалось проникнуть. Для всех окружающих Зяма и Броха были идеальной парой, и вечный старичок, наставлявший женихов перед свадьбой, приводил их в качестве примера для подражания.

Дом Зямы и Брохи находился возле одной из площадей Курува, где возвышалась главная синагога, перед которой обычно проводили обряд бракосочетания, ставили хупу. По дороге на площадь свадебные процессии не могли миновать их дом, и Зяма с Брохой всегда выходили на крыльцо приветствовать жениха и невесту. В память о своей женитьбе, отмеченной необычными обстоятельствами, они брали авдальные свечи, как это было на их хупе, и, прикрывая руками от ветра трепещущие огоньки, благословляли жениха и невесту.

Смотрели Зяма и Броха не на процессию, а друг на друга, и казалось, жар пламени свечей проникал прямо в их души. Сами того не сознавая, они стали добрым предзнаменованием, хорошей приметой для новой пары, и поэтому свадебные процессии вовсе не случайно проходили именно по их улице.

С годами характер Зямы становился все покладистей, а Броха, наоборот, дальше и дальше уходила от девичьей мягкости. Чрезмерная снисходительность мужа начинала ее раздражать. Ей без конца хотелось его поправлять, ведь ошибки и промахи были видны как на ладони. Увы, со своими замечаниями Броха частенько садилась в лужу.

Как-то раз Залман вернулся из поездки в расстроенных чувствах.

– Я ведь совсем с ним не знаком, – повторял он, рассказывая жене про устроенную ему подлость. – И даже не успел сделать ему ничего хорошего! Почему же он повел себя столь низко и недостойно?

– Ты оговорился, – поправила его Броха. – Не успел сделать ему ничего плохого.

– Вовсе нет, – махнул рукой Зяма. – Именно хорошего. Люди ведь не любят, когда им делают добро.

Вместо ответа Броха с озабоченным видом потрогала лоб мужа.

– Зямчик, ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне хорошо, а почему ты спрашиваешь? И почему проверяешь у меня температуру?

– Потому что ты говоришь странные вещи.

– Они странные лишь на первый взгляд, Броха. Люди не любят чувствовать себя должниками, а доброе дело воспринимают как долг, требующий