Телохранитель Генсека. Том 1 - Петр Алмазный

После окончания торжественной музыки, диктор торжественно объявил: «Московское время шесть часов пять минут. Последние известия».

Я не стал слушать, соскочил с кровати. Размялся, сделав полсотни приседаний и столько же раз отжавшись от пола. В ванной быстро умылся. Медведев пользовался электрической бритвой «Харьков» — хоть она и не была идеальной, но в принципе мне тоже нравилась. Побрился тщательно. Щетина у Медведева была жесткой, такую запускать нельзя ни в коем случае. Прикрепленный к Генсеку в любое время должен выглядеть подобающе — быть свежим, чистым и гладко выбритым.

Сегодня воскресенье. Девочкам не надо в школу, потому еще дрыхнут. Валентина Ивановна тоже — из ее комнаты доносился раскатистый храп. И говорить ей, что храпит во время сна, бесполезно. Не верит, говорит, что выдумываю. У нее железный аргумент: «Женщины не храпят!». Ну-ну! Я усмехнулся. Хотя, если разобраться, мне досталась не самая вредная теща. Бывают и похуже.

Прошел в прихожую. Сунул в карман куртки проявленную вчера пленку. Осторожно, стараясь не шуметь, обулся и выскользнул за дверь.

Быстро спустился вниз, распахнул подъездные двери.

Сентябрь радовал теплом. Светало. Часы еще не переводят, хотя уже разговоры об этом идут.

Моя копейка стояла у подъезда. Никому в голову не пришло снять колеса или дворники. Всё-таки, люди пока более порядочные.

С Кретово направился сразу в Заречье. Не доезжая до дачи Генсека примерно с километр, свернул в знакомый лесок. Солнце уже поднялось, можно начинать поиски.

Я обшаривал поляну целый час. Но амулета нигде не было. Ни на месте памятной «любви», ни в орешнике, где застукал вчера утром Джона Мастерса. Жаль, очень жаль… Мысленно уже простился с вещицей, ставшей не только привычной, но и почти родной.

Насобирал хворосту и бросил на старое кострище. Костерок разгорелся с одной спички. Я достал из кармана фотопленку, бросил ее в пламя и смотрел, как она горит. Корчится, словно ядовитая гадюка. Мир никогда не увидит знаменитую фотографию Галины Брежневой, танцующей на столе. Еще один маленький эпизод истории я нагло скорректировал. А как же «Эффект бабочки», спросят некоторые? Что я могу им ответить… Если последствия моих действий изменят историю настолько, что СССР не развалится, а будет процветать в двадцать первом веке, то я не против подобных «эффектов бабочки».

Сначала, когда я попал в тысяча девятьсот семьдесят шестой год, мне просто хотелось снова пожить — молодым, здоровым, сильным. Казалось бы, живи и радуйся, но постоянно мучила мысль, что через десять-пятнадцать лет все это закончится.

В книгах про попаданцев события предельно просты: попал куда-то и тут же начал геройствовать, менять историю под себя, любимого. При этом думая, что делаешь добро для всех. Похвально, конечно, но в жизни все обычно оказывается гораздо сложнее.

Я хочу сохранить эту страну. А для этого важно не допустить ряда стратегических ошибок, которые произошли в моей реальности. Не так много времени остается, чтобы подготовиться и предупредить Афганскую войну. Будут и другие проблемы. Чего стоит хотя бы Чернобыльская катастрофа… Но до неё у меня еще много времени. Пока нужно как-то стимулировать мягкие экономические реформы, а также развитие цифровых технологий. И постараться не допустить к власти Горбачева, конечно же…

Это большая политика. А к большой политике прилагаются большие интриги. И тут надо быть предельно осторожным, реагировать мгновенно и действовать молниеносно. Но и уметь отступать, когда это требуется.

У Медведева и до меня были враги. Ведь именно из-за них он и погиб, попав в аварию. А я каким-то невероятным образом занял его место. И завел новых врагов вдобавок к прежним.

Если с Коровяковой разобрался, то с Гвишиани еще предстоит побороться. За что этот импозантный грузин, зять Косыгина, на меня зол, я знаю. Совещание, на котором Брежнев серьезно отнесся к моим словам о том, что Союз развалится и страна будет порабощена Западом, я слишком хорошо помню. Уже сказались последствия.

Гвишиани не удалось продвинуть собственную программу реформ. Ее «отложили». На бюрократическом языке это означает, что будут долго согласовывать, после чего примут либо программу конкурентов, либо придут к компромиссному варианту.

Его недавно организованный Институт системного анализа уже стал гнездом реформаторов и могильщиков СССР. Именно Джермен Гвишиани даст дорогу Чубайсу, Березовскому, Гайдару, Дубову — да не перечислить всех стервятников, вылетевших из-под крыла этого грузинского орла! Его надо остановить. А вот как это сделать, придется крепко подумать.

Боковым зрением я вдруг заметил блеск в ветвях дерева. Повернул голову, поднял взгляд — на ветке висел мой талисман. Птичьи перья трепетали под легким ветерком, серебряная фигурка филина блестела на солнце.

Снял амулет с ветки, погладил пальцами. На одной стороне выпуклый филин, а вот с обратной стороны пазы, будто пластинка с филином была деталью чего-то большего. Но вряд ли я когда-либо узнаю, к чему она крепилась. Да и какая теперь разница? Положил амулет во внутренний карман, рядом с удостоверением.

Веткой разворошил костер, затоптал последние угольки, чтоб не устроить пожара. Пленка восстановлению тоже не подлежала. Подобрал небольшой кусочек, что от нее остался, раскрошил пальцами на мелкие кусочки.

Посмотрел на часы. Восемь пятьдесят. Оказывается, я всего двадцать минут размышлял, сидя у костра. Странно, показалось, что прошло гораздо больше времени.

Вернулся к своему автомобилю, сел за руль.

Вдруг стало ясно, где мой амулет будет в полной безопасности и никогда не потеряется. Достал пучок перьев из кармана, расправил и прикрутил шнурок к зеркалу заднего вида. Теперь полный порядок! Талисман благотворно действовал на меня, пожалуй, даже отрезвляюще. Благодаря ему, я помнил, кем являюсь на самом деле. Тоже ведь был не случайным человеком в силовых ведомствах. Не диванный аналитик, как говорится, а настоящий специалист.

Я — Гуляев Владимир Николаевич, шестидесятого года рождения. В органы попал по так называемому «андроповскому набору» — весной восемьдесят четвёртого, сразу после окончания университета. После Минской школы КГБ меня направили курировать молодежные и религиозные объединения. В те годы таких становилось всё больше: неформалы, рок-клубы, сектанты, кружки по эзотерике. Спустя год перевели в Шестое управление. Формально — Контрразведывательное обеспечение экономики, на деле — мы курировали научные учреждения, следили, чтобы никакие идеи, особенно в области высоких технологий, не ушли за границу.

И потому с институтом Гвишиани я был знаком не понаслышке.

В две тысячи двадцать пятом году скажи фамилию Арлазоров, и сразу вспомнится имя: «Ян». И то, если спрашивать у людей, которым за сорок, ближе к пятидесяти и старше. Юмориста почти все вспоминали с улыбкой.

А вот Владимира