Телохранитель Генсека. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр

Полет прошел нормально, без происшествий. В самолёте Аристов громко обсуждал с секретарем какие фамилии упомянуть при встрече, кого назвать «старым другом советского народа» и прочие вопросы дипломатической протокольной вежливости. Я все это слышал, хоть и сидел на два ряда позади, чтобы не мозолить глаза, и ни с кем не вступал ни в какие разговоры.

В Варшаву мы прибыли после полудня. Аэропорт Warszawa-Okęcie встретил нас слегка морозным воздухом и натянутыми улыбками встречающих.

Прибытие нового посла для поляков было хорошим поводом, чтобы лишний раз продемонстрировать уважение к советским товарищам. Поэтому встречали нас шумно и торжественно — оркестр, знамена, почетный караул, нарядные девушки с хлебом-солью — всё, как полагается. Я держался в тени других членов делегации, старая излишне не отсвечивать и не привлекать внимание.

После ряда приветственных церемоний нас ждал большой банкет в Бельведерском дворце — историческом здании, располагавшемся совсем рядом с советским посольством, чуть ли не через дорогу. Здесь я был впервые в жизни, но историю этого места знал неплохо, потому рассматривал обстановку с особым интересом. В 1830-м, во время антироссийского восстания, в Бельведер ворвались заговорщики, чтобы убить великого князя Константина, но тот вовремя успел скрыться. После подавления восстания дворец стал одной из резиденций брата Константина — русского императора Николая I. Когда Польша получила независимость в 1918-м, здесь расположился лидер новой страны — Юзеф Пилсудский, а в годы фашистской оккупации сюда въехал немецкий генерал-губернатор. В общем, мне повезло приобщиться к истории, потягивая шампанское и пробуя местные деликатесы.

Банкет открывал сам Первый секретарь ПНР Эдвард Герек. На правах хозяина приветствовал советскую делегацию, говорил про «непоколебимую дружбу» и «союз братских партий». Аристов отвечал не менее торжественно. Речь в его выступлении шла о дружбе, о сотрудничестве, об «объективных трудностях» и «перспективных возможностях». Потом звучали заранее заготовленные дежурные речи других дипломатов.

Но по мере наполнения рюмок и бокалов, а также озвучивания все новых и новых тостов, атмосфера в банкетном зале теплела, становилась все более непринужденной и менее официальной. Некоторые гости сидели за столами, другие расхаживали с бокалами в руке по большому залу, ведя меж собой приватные разговоры. Я, соскучившийся по хорошему обеду, пока оставался с первыми.

Не скажу, что польская традиционная кухня мне сильно понравилась — многие блюда имели излишне кислый вкус. Думал, раз у них здесь рядом Балтийское море, то порадуют вкусной рыбой. А рыба как раз-таки разочаровала. Но зато по части мясных изысков поляки оказались большими умельцами. Огромные отбивные, ароматные колбасы, запеченные окорока — для простого советского человека это выглядело бы настоящим царством чревоугодия. Не подкачала и сервировка. Столовое серебро, фарфор, живые цветы, вышколенные официанты в белых перчатках. В общем, поляки постарались на славу.

Пока ел, не забывал искать глазами того, ради кого я вообще прилетел в Польшу. Гостей было много, но за час я рассмотрел, кажется, всех. И как ни странно, генерала Сильвестра Калиского, фотографии которого я внимательно изучил накануне, среди них не обнаружил.

Как вскоре оказалось, он действительно опоздал и на торжественные мероприятия, и к началу банкета. Уж не знаю, какие дела задержали генерала, но когда он вошел, я его узнал немедленно.

Пятидесяти с небольшим лет, невысокого роста, по-военному подтянутый, зачесанные вверх волосы, он сразу привлек мое внимание. Держался уверенно, здоровался со всеми тепло, но без лицемерных улыбок и расшаркиваний. Все-таки чувствовалось, что это скорее военный и ученый, чем дипломат, который пытается всем понравиться.

Понимая, что через некоторое время Калиский в любом случае подойдет к Аристову, чтобы приветствовать советского посла, я подняться из-за стола и приблизился к Борису Ивановичу с другой стороны. Вёл себя так, что любой наблюдавший за нами принял бы меня за простого охранника.

Через несколько минут Калиский действительно приблизился, отвесил Аристову вежливый полупоклон, представился, пожал протянутую в ответ руку. Как и все польские руководители, говорил он на неплохом русском, хоть и с заметным акцентом.

— Товарищ министр, — Аристов вежливо улыбнулся, — поздравляю вас с получением уже четвертой государственной награды в сфере науки. Ваши успехи заслуживают великого уважения.

— О, вы уже знаете? Спасибо, товарищ посол, — поблагодарил Калиский, хотя я уже видел, что ему плевать на награды, это был человек одержимый своей идеей, а не почестями.

— Как дела в вашем новом Институте? — поинтересовался Аристов. — Физика плазмы и ядерный микросинтез? Так он, кажется называется?

— Да, вы правильно запомнили. Дела идут нормально. Мы стараемся ради будущего не только Польши, но и всего социалистического лагеря.

— Разумеется, как же иначе, — закивал, соглашаясь, Аристов.

Пока они обменивались малозначимыми репликами, я заметил, что к нам направляется министр обороны Войцех Ярузельский. В том будущем, которое мне было известно, этот человек в течение всех восьмидесятых годов будет возглавлять правящую группу, которую оппозиция назовет «Директорией». Человек, который, пытаясь усмирить беспорядки, в декабре 1981-го введет в Польше военное положение. Будущий Председатель Совмина и Первый секретарь ЦК, Председатель Комитета обороны и Верховный Главнокомандующий, а еще первый Президент независимой Польши, который продержится на этом своем последнем посту чуть меньше года, но в итоге все-таки отдаст власть оппозиции. Впрочем, пока это лишь министр обороны и член Политбюро ЦК ПОРП. Как дальше сложится его судьба в новой реальности, еще никому неизвестно.

Я заметил, что в данный момент Ярузельского интересовала персона не советского посла, а именно профессора Калиского, опоздавшего к началу торжеств. Вид у министра обороны был такой, словно он готовится к неприятному разговору. А Калиский в свою очередь, краем глаза уловив его приближение, чуть нахмурился. В тот же миг он развернулся спиной к Ярузельскому и, будто невзначай, склонился в мою сторону:

— Можно вас на секундочку? Пан… э-э-э… — обратился он ко мне.

— Просто Владимир, — подсказал я.

— Пан Владимир, помогите, если вам не сложно.

— К вашим услугам, товарищ… э-э-э… — я тоже изобразил, будто бы не узнаю его.

— Просто Сильвестр, — дружелюбно усмехнулся Калиский, копируя мой ответ. — Прошу, спасайте меня.

— От кого? — удивился я.

— Вон там, не оглядывайтесь только, приближается генерал Ярузельский. Я бы не хотел с ним общаться сегодня. Отвлеките его, пожалуйста, прошу.

Не тратя времени на лишние вопросы, я быстро направился в сторону Ярузельского.

— Товарищ генерал! — обратился к нему, дружески подхватив под локоть, но тем самым останавливая. — Разрешите выразить восхищение вашей недавней статьей в «Żołnierz Wolności».

Ярузельский остановился, посмотрел на меня с недоумением. Вторгнувшись в его мысли, я не понял нюансы, «звучавшие» по-польски, но уловил суть — генерал пытался вспомнить, кто я такой и почему веду себя с ним, как со старым знакомым.

— Вы читали мою статью? — удивился он.

— Конечно, — продолжал я уверенно. — Хоть и в переводе, но ваши формулировки очень понравились. Особенно рассуждения о роли армии в сохранении стабильности. У нас в Москве внимательно следят за вашими публикациями.

Ярузельский кивнул, морщины на его лице чуть разгладились. Мы еще поговорили о дисциплине в войсках, о совместных военных учениях, о перспективах обмена офицерами между ПНР и СССР. Разговор вышел почти дружеский, и генерал в конце концов принял меня за работника советского Министерства обороны. Но он так и не решился уточнить, с кем беседует. Ведь если я настолько уверен в нашем знакомстве, значит мы действительно раньше виделись.

Минут через пять-шесть Ярузельского перехватил другой чиновник, и генерал, честно сказать, был рад избавиться от меня. Я покрутил головой, ища взглядом Калиского, но его уже нигде не было.