В лесах (Книга 2, часть 3) - Павел Мельников-Печерский

- Расскажите, коли такое есть ваше желание,- безучастно ответил Василий Борисыч, зная наперед, что услышит про такое чудо, какого ни в одном Патерике не отыщется. - В Комарове,- начал с лукавой важностью в первый еще раз после Настиной смерти расшутившийся Патап Максимыч,- в Комарове теперь женски только обители. А прежде и мужские были... Вкупе-то, знаешь, веселей души спасать!.. Ионина обитель была там, часовня и теперь стоит. Спасался в ней старец искусен, житием сияя, яко светило,- преподобный отец Исакий... Подвизался богоугодно, дара пророчества сподобился - значит, стал прозорливцем... Много к нему народу ходило: охоч ведь народ-от будущу судьбу узнавать. Приношения, как водится, бывали: тем и держалась обитель. Прославился всюду Исакий - во всю землю произыде слава его... Ну, тут известное дело - бес... Позавидовал преподобному, приступил к нему и начал мечтаниями смущати, сонные видения представлять. Старец же посрамлял его ежечасно... Видит бес, что одному ему с Исакием не сладить - пошел в свое место, сатану привел, чертенят наплодил, дьявола в кумовья позвал да всем собором и давай нападать на отца Исакия...

Знал и я Исакия-то - ростом был с коломенску версту, собой детина ражий, здоровенный, лицом чист да гладок, языком речист да сладок; женский пол от него с ума сходил - да не то чтоб одни молодые, старухи - и те за Исакием гонялись. Спроси-ка при случае Аркадию либо Таифу... А был он лет сорока, не больше. Строил диавольский собор ему козни и навел на Исакия искушение лестовка на руке, а девки на уме. Рядышком с Иониной обителью матушки Александры обитель стоит - Игнатьевых прозывается. Девок множество, все на подбор - одна другой краше. Старец их прочь не гонял...

Жил таким образом преподобный года три, либо четыре, намолвки не наводил, бес ли его покрывал, сам ли умел концы хоронить - доподлинно сказать не могу. Приехала из Ярославля к матери Александре сродница - девица молодая, купеческого роду, хороших родителей дочь, воспитана по доброму, в чистоте и страхе господне, из себя такая красавица, что на редкость. Воззрился на нее преподобный, а бесовский-от собор и ну его под бок и ну разжигать.

"Хоть голову на плаху,- помышляет Исакий,- хоть душу во ад, а без того мне не быть, чтобы с той девицей покороче не познакомиться". Старая приятельница нашлась: мать Асклепиодота помогла преподобному.Наговорила гостейке турус на колесах: святой-де у нас в шабрах живет, благочестивый, учительный, постник, великий дар прозорливости имеет - всю судьбу твою как на ладонке выложит... Девица, известно - умок-от легок, что весенний ледок,- захотелось судьбу проведать, где, дескать, мой суженый, в каку сторону буду выдана, каково будет житье замужем. Согласилась - пошли. Тут-то чудо и сотворилось...

- Какое? - спросил Василий Борисыч.

- А вот какое,- допив стакан пуншу, продолжал Патап Максимыч.- Предста преподобному бес во образе жены и нача его смущати; он же отвеща ему глаголя: "Отыди от меня, сатано!" Бес же нимало не уязвися, дерзностно прельщая преподобного. Тогда отец Исакий поревнова, взем беса и изрину его из оконца... И товарищ твой крякнул, Василий Борисыч, как с высокого-то окна в Белой Кринице прыгнул, а девичье тело понежней Жигаревского будет... Насмерть расшиблась...

- Искушение!..- шепотом прибавил Василий Борисыч.

- До начальства дело дошло: скрыть нельзя...- продолжал Патап Максимыч...Еще умрет, пожалуй, тогда всем беда, опять же родитель из Ярославля приехал, всех на ноги поднял... суд да дело... Так ведь и в суде-то преподобный на своем стоял: "Я, говорит, полагал, что это бес, он ведь всегда во образе жены иноков смущает. Я было, говорит, крестным знамением его - неймется, заклинаниями - не внемлет. Ну тогда со дерзновением махнул его из окна... Вот, говорит, и вся моя вина..." Ты про этакие чудеса в книгах-то читал ли?

- Искушение! - только и мог ответить Василий Борисыч на слова Патапа Максимыча.- Поплатился Исакий за искушение,- прибавил Патап Максимыч.- Первым делом - в острог, второе - чуть в Сибирь не угодил, а третье горше первых двух - со всеми деньгами, что за пророчество набрал, расстался... И обитель с той поры запустела.

- Искушение! - еще раз вздохнул Василий Борисыч.

- Нет, ты мне вот что скажи, Василий Борисыч,- продолжал Патап Максимыч,какое насчет этого чуда будет твое рассуждение?.. Может, к отцу-то Исакию и на самом деле бес во образе ярославской девицы являлся?.. Может такое дело статься аль не может?.. Как по-твоему ?

- Конечно, может,- ответил Василий Борисыч.

- Можно, значит, беса и в окошко? - усмехнулся Патап Максимыч.

- Можно! - отрывисто и с сердцем молвил Василий Борисыч. - И ребра переломать? - Можно. - Значит, исправник да суд понимали неладно, обидели, значит, Исакия понапрасну,- засмеялся Патап Максимыч, и богатырский хохот его впервые после Настиной кончины громкими раскатами по горницам раздался. Смеялись и кум Иван Григорьич с Михайлом Васильичем, смеялась и женская половина гостей. Груня одна не смеялась, да еще рьяный поборник древлего благочестия Василий Борисыч... Под шумок довольно громко он вскрикивал:

- Маловеры!.. Слепотствующие!.. Ох, искушение!.. Под общее веселье пуще прежнего расходился Патап Максимыч.

- Это новы дела у Иониных,- сказал он,- а слыхал ли ты, Василий Борисыч, про старые?.. Не про старца Иону говорю тебе - тот жил давно, памятков про него, опричь чудотворной ели, никаких не осталось... А надо думать, что был свят человек, потому что богомольцы ту ель теперь до половины прогрызли... чудодействует, вишь, от зубной скорби, лучше самого Антипия помогает... Да не об ели хочу поведать тебе, а про слезы, печали и великие сокрушенья бывшего игумна той обители, отца - как бишь его? - Филофея никак... Батюшко родитель мой знавал этого Филофея, частенько, бывало, про его слезы рассказывал... Не знаешь про те слезы?..

Слушай!.. Ионина обитель в те поры первою обителью по всему Керженцу была, ионинский игумен был ровно архиерей надо всеми скитами, и мужскими и женскими... А это оттого, что отовсюду христолюбцы деньги на раздачу по скитам к Иониным присылали, вот как теперь к сестрице моей любезной присылают. Оттого она теперь у них и за патриарха... Право!.. Спроси хоть ее самое!.. А тогда, по той же причине, все ихнее житие было у ионинского игумна в руках. Поступил к ним Филофей не то из Москвы, не то из Слобод, одно слово - не здешний... Ладно, хорошо... Приезжает он во свою честную обитель... Глядят, старец постный, строгого жития, как есть подвижник, от юности жены не позна, живучи где-то в затворе... Казначей был у Иониных-то, отец Парфений... Всех прежних игумнов в руках держал, слабостям их помогая. И стал он примечать, на какую бы удочку этого осетра изловить... Замечает старец Парфений, как только про женски обители речь поведется, у отца Филофея глаза так и запрыгают... Казначей себе на ус, говорит ему: "Отче святый, в горницах у тебя грязненько, не благословишь ли полы подмыть?" Тот благословляет... А Парфений: "При прежних, говорит, игумнах девицы полы подмывали, для того и очередь меж ними водилась. Благослови, отче святый, в женские обители наряд нарядить". Игумен так и замахал руками: "Не хочу, значит: не благословляю..." А Парфений ему: "Без того нельзя, отче святый, грязи нарастет паче меры, а полы подмывать дело не мужское, ни один послушник за то не возьмется. Да к тому ж белицы в мужских кельях полы подмывают спокон веку, с самого, значит, Никонова гоненья. А стары обычаи преставлять не годится - ропот и смущение могут быть большие, молва по людям пойдет - в Иониной-де обители новшества возлюбили - в старине, значит, не крепки. Подумай об этом; старче божий, ты человек новый, наших обычаев не знаешь". Нечего делать, согласился игумен, но только, что белицы с шайками в келью, он в боковушу да на запор.

"Эту комнатку,- Парфению молвил,- после когда-нибудь..." Зачали девицы полы подмывать, а игумен на келейну молитву стал... Тут известно дело - бес... "Погляди да погляди, дескать, в замочну дырочку..." Послушался беса отец Филофей, приник к дырочке, взглянул - да глаза оторвать и не может. Белицы-то все молодые, подолы-то у всех подоткнуты. Сроду Филофей таких видов не видал... Поборол, однако, врага, отошел от двери, прямо к иконам... Молится с воздыханиями, со слезами, сердцем сокрушенным, уничиженным, даровал бы ему господь силу и крепость противу демонского стреляния... А бес-от его распаляет - помолится, помолится старец, да и к дырочке... Приходит наутро другого дня Парфений, говорит игумну: "Ну, вот, отче святый, теперь у тебя в кельях-то и чистенько, а в боковушке как есть свиной хлев, не благословишь ли и там подмыть?"- "Как знаешь",- ответил игумен, а сам за лестовку да за умную молитву (Умная молитва - мысленная, без слов. ). "Боковуша не величка,- молвил Парфений,- достаточно будет и одной... Отвечает игумен: "Как знаешь". - "Так я под вечер наряжу, святой отче..." А игумен опять то же слово: "Как знаешь!.." На другой день поутру опять к нему отец Парфений приходит, глядит, а игумен так и рыдает, так и разливается-плачет... Парфений его утешать: "Что ж, говорит, отче святый,- ведь это не грех, а токмо падение, и святые отцы падали, да угодили же богу покаянием... Чего тут плакать-то?.. До тебя игумны бывали, и с теми то же бывало... Не ты, отче первый, не ты и последний". А отец Филофей на ответ ему: "Дурак ты, дурак, отец Парфений!.. О том разве плачу?.. О том сокрушаюсь?.. До шестого десятка я дожил... не знал..."