Собрание сочинений. Том 5. Наулака. Старая Англия - Редьярд Киплинг

В следующее мгновение магарадж Кунвар, один, без свиты, вышел из мрака и остановился при свете факелов, положив руку на эфес своей сабли. Лицо под тюрбаном, украшенным петлями из бриллиантов с изумрудной эгреткой, было совершенно бесцветно. Вокруг глаз виднелись пурпуровые круги; рот был полуоткрыт; но сострадание, которое почувствовал Тарвин к усталому ребенку, внезапно угасло. Он почувствовал биение сердца, потому что на груди магараджа Кунвара, на его золотой парчовой одежде лежала Наулака.

На этот раз вопросы были излишни. Не Тарвин видел ожерелье, а, казалось, большие, глубокие глаза Наулаки смотрели на Тарвина. Ожерелье блестело темно-красным цветом рубина, горячим зеленым цветом изумруда, холодной синевой сапфира и белым, ярким сиянием алмаза. Но блеск всех этих камней тускнел перед чудным сиянием камня, лежавшего над большим резным изумрудом в центральной пряжке. То был черный бриллиант — черный, как смола адского озера, и освещенный изнутри огнями ада.

Драгоценная вещь лежала на плечах мальчика, словно пламенное ярмо. Она блестела ярче индийских звезд на небе, превращала колеблющиеся факелы в темно-желтые пятна и высасывала блеск из золотой парчи, на которой красовалась.

Не было времени на то, чтобы подумать, оценить, еле хватило мгновения, чтобы осознать явление, потому что снова раздался печальный звук раковин, магарадж Кунвар снова окунулся во мрак и дверь храма захлопнулась.

XIV

От оспы и дурного глаза, разорительного свадебного празднества и доброты моей сожительницы да сохранят боги моего сына.

Тарвин отправился на банкет с пылающим лицом и пересохшим языком. Он видел его. Оно существует. Это не миф. И он хочет иметь его; он возьмет его с собой. Миссис Мьютри повесит его на свою скульптурную шею, такую красивую, когда обладательница ее смеется, а «Три С.» будут проведены в Топаз. Он явится спасителем своего города; молодые люди в его городе выпрягут из экипажа лошадей и сами повезут его по Пенсильванской аллее; а городские облигации будут очень дорого стоить в Топазе на будущий год.

Это стоило ожиданий, стоило устройства плотин на ста реках, столетия игры в пачиси и тысячи миль путешествия в повозке. Осушая стакан за здоровье магараджа Кунвара во время банкета, он возобновил про себя клятву добиться своего, хотя бы на это ушло все лето. Его уверенность в успехе поколебалась за последнее время и вынесла много испытаний, но теперь, когда он увидел цель своих устремлений, он считал, что ожерелье уже в его руках, так же, как в Топазе он рассуждал, что Кэт должна быть его, так как он любит ее.

На следующее утро он проснулся со смутным сознанием, что стоит на пороге каких-то важных событий; а потом, сидя в ванне, удивлялся, откуда у него появилась вчера вечером такая уверенность и радость. Конечно, он видел Наулаку. Но двери храма закрылись за этим видением. Он спрашивал себя, действительно ли существовали храм и ожерелье, и в удивлении и волнении, только тогда, когда прошел половину пути к городу, заметил, что ушел с постоялого двора. Однако, придя в себя, он тотчас же сообразил, куда идет и почему. Если он видел Наулаку, то должен ломнить о ней. Ожерелье исчезло в храме. Значит, он должен идти в храм.

Остатки потухших факелов лежали на ступенях храма среди растоптанных цветов и пролитого масла, а увядшие гирлянды златоцвета беспомощно свисали с толстых плеч изображений быков из черного камня, охранявших внутренний двор. Тарвин снял свой белый шлем (становилось очень жарко, хотя прошло только два часа с тех пор, как занялась заря), откинул жидкие волосы с высокого лба и оглядел остатки вчерашнего празднества. Город еще спал после праздника. Двери здания были широко раскрыты. Тарвин поднялся по лестнице и вошел в храм. Не было никого, чтобы помешать ему.

Бесформенный, четырехликий бог Исвара, стоявший в центре храма, был покрыт пятнами распущенного коровьего масла и черным дымом иссякшего фимиама.

Тарвин с любопытством взглянул на эту фигуру, почти уверенный, что увидит Наулаку на одной из ее четырех шей. За ним, в более глубоком мраке храма, стояли другие божества, многорукие и многоголовые, с раскинутыми руками, высунутыми языками, улыбаясь Друг другу. Остатки жертвоприношений лежали вокруг них, и в полусвете Тарвин разглядел, что ноги одного из богов были темны от запекшейся крови. Темная крыша образовывала индусский купол, откуда слышался тихий шум и царапанье сов в гнезде.

Тарвин сдвинул шляпу на затылок и, запустив руки в карманы, смотрел на изображение, оглядываясь вокруг и тихо посвистывая. Он был в Индии уже месяц, но еще не проникал внутрь храма. Сидя тут, он еще с большей силой осознал, насколько жизнь, привычки и традиции этого странного народа отдаляют его от всего, что кажется ему, Тарвину, хорошим и справедливым; и он сердился, что слуги всех этих чудовищ владели ожерельем, которое могло изменить судьбу такого христианского, цивилизованного города, как Топаз.

Он знал, что будет без церемоний выгнан за осквернение храма, если его застанут тут, и потому поторопился со своими исследованиями, наполовину уверенный в том, что по неряшливости прислужники могут оставить Наулаку где попало, как женщина может по возвращении с бала оставить на туалетном столе свои драгоценности. Он заглядывал за статуи богов и под них; а совы кричали над ним. Потом он вернулся к центральному изображению Исвары и, приняв прежнюю позу, взглянул на идола.

Он заметил, что, хотя стоит на ровном месте, главная тяжесть его тела упирается на пальцы, и он подался назад, чтобы восстановить равновесие. Плита из песчаника, с которой он только что сошел, медленно сдвинулась, и на одно мгновение под его ногами показалась черная пропасть. Потом плита снова бесшумно встала на свое место, и Тарвин отер холодный пот со лба. Найди он в эту минуту Наулаку, он в бешенстве разбил бы ее.

Выйдя на солнечный свет, он поручил страну, в которой возможны подобные вещи, ее собственным богам; худшего он не мог придумать. Немедленно из храма вышел жрец, появившийся из какого-то невидимого убежища, и улыбнулся ему.

Тарвин, желая возобновить отношения с разумным миром, где были семейные очаги и женщины, отправился в коттедж миссионера, куда пригласил себя на завтрак. Мистер и миссис Эстес держались совершенно в стороне от брачной церемонии, но с удовольствием выслушали рассказ Тарвина о ней, переданный с точки зрения Топаза. Кэт была непритворно рада видеть его. Она была полна негодования на постыдное дезертирство Дунпата Рая и его подчиненных со своих постов. Все они отправились смотреть брачные торжества и три дня не показывались в больнице. Вся работа выпала на ее долю и дикарки из степей, следившей за лечением своего мужа. Кэт очень устала, и на сердце у нее было тревожно при мысли о здоровье маленького магараджа Кунвара; о своих тревогах она сообщила Тарвину, когда он вызвал ее после завтрака на веранду.

— Я уверена, что ему нужен полный покой, — почти в слезах говорила она. — Вчера вечером после обеда он пришел ко мне, — я была в женском флигеле дворца, — и плакал целых полчаса. Бедный маленький ребенок! Это так жестоко.

— Ну, он отдохнет сегодня. Не тревожьтесь.

— Нет, сегодня его невесту увозят домой, и он должен ехать в процессии — по такому солнцу. Это очень дурно. У вас не болит иногда голова от этой жары, Ник? Я иногда думаю о вас, как вы сидите на своей плотине, и удивляюсь, как вы можете выносить это.

— Я могу многое вынести ради вас, — возразил Тарвин, глядя ей в глаза.

— Как это ради меня, Ник?

— Увидите, когда поживете, — ответил он, и, не желая разговаривать о плотине, вернулся к более безопасному предмету разговора — магараджу Кунвару.

В продолжение двух следующих дней он бесцельно ездил по окрестностям храма. Он не решался войти внутрь, но пристально наблюдал за первым и последним местом, где он увидел Наулаку. В данное время не было ни малейшего шанса поговорить с единственным живым человеком (кроме магараджи), дотрагивавшимся до драгоценного ожерелья. Он почти с ума сходил от необходимости ожидать появления магараджа Кунвара в своей коляске, но призвал все свое терпение. Он сильно надеялся на него, но в то же время часто заглядывал в больницу, чтобы посмотреть, как идут дела у Кэт. Изменник Дунпат Рай и его помощницы вернулись; но больница была полна больных из самых отдаленных концов государства, пострадавших от колясок магараджи; были и два-три новых случая, не встречавшихся в практике Кэт, — люди, которых под видом дружбы напоили, обобрали и бросили на дороге.

Тарвин, окинув проницательным взглядом отлично содержавшуюся мужскую палату, смиренно признался себе, что, в сущности, дело Кэт в Раторе важнее его дела. Она, по крайней мере, устраивала больницу не для того, чтобы прикрыть более глубокие и темные замыслы. Кроме того, у нее было неизмеримое преимущество над ним: она видела свою цель. Предмет ее стараний не был отнят у нее после одного умопомрачительного мгновения; он не был окружен заботами таинственного жреческого сословия или призрачного государства; он не был спрятан в полных предательства храмах и не висел на шеях младенцев.