Обретение счастья - Виктория Васильева

«О, черт, рюмок на кухне нет», — с этой оригинальной мыслью она прошла в гостиную, включила свет, полюбовалась еще раз на портрет Юрия Михайловича и Анны Николаевны, оценила композиционное решение натюрморта с «зефирочной» бутылью и солениями, подошла-таки к серванту и извлекла из сверкающего легиона самую маленькую «пешку».

«Расколотить бы это все. Со звоном», — подумала ученая дама, но на действие все же не отважилась.

Она вернулась на кухню — в единственное место, где она чувствовала себя как в бастионе — защищенной, поскольку успела «надышать» все уголки своим теплом, своей энергией и сущностью.

Ольга Васильевна разложила и расставила на столе множество приятных вещей: сигареты, мраморную пепельницу, хрустальную рюмку, бутылку с остатками ликера, но с яркой многоэтажной этикеткой, американскую зажигалку, французскую чашку с блюдцем, мельхиоровую кофеварку, китайскую фарфоровую тарелку, пока пустую.

Натюрморт выглядел несколько случайно, однако каждая его деталь оказалась пронизанной общей идеей изысканности.

Тарелку следовало чем-либо наполнить. Ольга открыла холодильник. Стилистике накрытого стола из всего предложенного «прирученным Дедом Морозом» соответствовала только небольшая баночка с черной икрой, приберегаемая для очередного праздника.

Через мгновение содержимое баночки уже горкой возвышалось на китайской тарелке. Серебряная ложечка — из тех, которые дарят «на зубок» младенцам — заиграла, как брошь на черном атласе.

Жизненное поражение Ольги Буровой-Растегаевой было полным. Ее войска оказались наголову разбиты на всех, без исключения, фронтах. Такую безоговорочную капитуляцию следовало отметить.

Шикарный банкет на одну персону был, как нельзя, кстати. Ольга с удовольствием уничтожила икру, запив ее изрядной дозой кофе с ликером. Ставшая в последние дни незаменимой палочкой-выручалочкой, сигарета и на этот раз победно заалела, как глаз домашнего циклопчика, словно требовала более живого огня.

Ольга зажгла свечку — настоящую, восковую, в медном подсвечнике — едва ли не единственную собственную вещь не «узко» личного пользования в этом доме.

Огонек затрепетал, освещая темные стены дрожащими и качающимися бликами.

Маленькая кухня раскачивалась, как, наверное, «Адмирал Нахимов», когда-то под названием «Berlin», пересекавший Атлантику.

Невесть откуда на столе появился «десерт» — две непочатых упаковки тазепама.

А еще возникли фотографии и письма, долго хранившиеся в милом сердцу большом конверте, записки, стихотворные экспромты, торопливо записанные захаровским почерком на сигаретных обертках.

Ольга достала с верхней полки большой металлический поднос, расписанный диковинными цветами, и поставила его на табурет. Чадящие дымными шлейфами, бумаги по очереди падали на этот слащавый цветник, вскоре также занявшийся пламенем.

«Мой костер в тумане светит», — весело напевала Ольга.

Огонь пожирал свадебные парадные портреты. Пылающий академик Растегаев во фраке и с галстуком-бабочкой выглядел очень импозантно. И платье невесты, купленное за зелененькие в модном салоне, поражало элегантностью, двигаясь в языках пламени.

«Ах, какое было торжество! Светское общество, цвет российской науки почтили присутствием чудную парочку!» — Ольга явно впадала в состояние аффекта.

Широко распахнутое окно на пятнадцатом этаже, возможно, наводило кого-нибудь из бодрствующих наблюдателей на мысль о пожаре, поскольку струйки дыма вырывались из тесноты на свободу и устремлялись в тусклое осеннее небо.

«Все. Пожар закончен», — Ольга подошла к окну и глянула вниз. Перспектива свободного полета показалась ей поинтереснее двух упаковок тазепама. Но высоты она боялась с детства. Даже на колесе обозрения каталась всего один раз, да и то крепко зажмуривалась при приближении к апогею.

Тазепам гипнотически возвышался на неприбранном столе. Поднос с обуглившимися цветами и горкой черного пепла, оставшегося от бывшей жизни Растегаевой, быстро остывал.

На столе осталась единственная фотография. Светловолосая девушка в белом открытом платье стояла на носу корабля, и свежий ветер играл ее волосами, держа пряди на весу почти параллельно палубе… Это был небольшой отпечаток с того же негатива, с какого была сделана огромная фотография, долгое время украшавшая тихую комнату в доме на Петроградской стороне.

Ольга взяла в одну руку фотографию, а в другую — две упаковки и долго держала их, словно взвешивала. Ее глаза смотрели в пустоту, в пространство, заполненное пеплом и осколками забытых грез и мечтаний.

Женщина медленно опустила фотографию на стол. Затем выдавила из фольги поштучно сто таблеток. Получилась довольно увесистая горсть. Ольга набрала из крана стакан сырой воды и запила одну таблетку. Еще некоторое время она сидела, пересыпая белые крупинки из одной ладони в другую.

«Нет, как утверждает одна фирма, это было бы не просто, а очень просто. Такой радости я им всем не доставлю. Пусть оплакивают не меня, а самих себя», — с этими мыслями Ольга подошла ко все еще распахнутому окну и медленно разжала кулак над пропастью.

Твердые градинки вписались в промозглую октябрьскую ночь.

Глава 16

Академик синусоидально похрапывал, когда Ольга вошла в спальню и открыла шкаф. Несмазанная дверь скрипнула, но Растегаев не пошевелился.

«Спи, моя радость, усни», — почти с нежностью прошептала Ольга. В руках она держала довольно большой чемодан, только что «спущенный» с антресолей.

Белье, косметика, кое-что из одежды — в чемодан отправилось столько вещей, сколько женщине было по силам унести.

Она вышла из супружеской спальни так же тихо, как четверть часа назад вошла туда.

Еще раз зайдя на кухню, Ольга забрала подсвечник и рукопись монографии. В последний момент рукопись показалась ей слишком тяжелой, и Ольга без всякого сожаления оставила ее на ящике для обуви. Эта работа также принадлежала прошлой жизни и растегаевскому институту.

Негромкого хлопка входной двери, очевидно, не расслышали не только в спальне, но и в дальней комнате.

В одной руке Ольга держала тяжелый чемодан, а в другой — полиэтиленовый пакет с двумя мокрыми зонтиками.

На улице было пустынно, светло. Дождь, к счастью, прекратился, и фонари отражались в многочисленных лужах, усиливая скудное ночное освещение. Редкие автомобили проносились по свободному проспекту на большой скорости, но Ольга не отважилась голосовать, ожидая зеленого огонька такси.

Час назад решавшая «быть или не быть», сейчас Ольга снова подчинялась действию инстинкта самосохранения.