Развод. Его холодное сердце - Дарина Королёва

Но... я видела, как он смотрел на меня. Как дрожал его голос. Как билось его сердце, когда он прижимал меня к себе.

Давид никогда не умел притворяться в такие моменты. Его выдавали глаза — черные, бездонные, полные той особой тоски, которую невозможно сыграть.

А может, я просто хочу в это верить? Может, это всё самообман?

Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. Где-то внизу слышны голоса слуг, шум машин на подъездной дорожке. Обычная жизнь огромного дома, в котором я снова пленница.

Или не пленница?

Закрываю глаза. Его прикосновения всё ещё горят на коже, его запах будто впитался в воздух. Пять лет... Пять лет я любила его. Пять лет он был моим миром.

А теперь?

Теперь я не знаю, чему верить — его словам или его поступкам? Его глазам или фотографиям в журналах? Его признаниям или здравому смыслу?

В соседней комнате Маша уже видит десятый сон, не подозревая о буре, что творится в душе её матери.

А я... я в замешательстве. Разум кричит — не верь! А сердце... сердце всё ещё помнит, как оно билось в такт с его сердцем. Как замирало от его улыбки. Как таяло от его поцелуев.

За дверью слышны шаги охранников. Я действительно в ловушке — или в объятиях судьбы?

Не знаю. Правда не знаю.

И это пугает больше всего.

ГЛАВА 34

Давид 8 месяцев назад

"Дай мне слово..."

Отцовский голос преследует меня даже во сне. Хриплый, слабый — такой непохожий на тот властный рык, которым он командовал армией подчиненных. Который заставлял дрожать даже самых несгибаемых партнеров и конкурентов по бизнесу.

В тот день в больнице он впервые показался мне... человечным.

Потому что он был смертным.

Трубки, опутывающие его тело, пикающие приборы, запах лекарств — всё это превратило железного тирана в обычного слабого старика.

— Сын, — его пальцы вцепились в мою руку с неожиданной силой. — Я не могу уйти, не исполнив обещание.

— Какое обещание, отец?

— Данное Атешу. — Он закашлялся, на губах выступила кровь. — Ты помнишь господина Атеша? Он спас нашу компанию, когда всё висело на волоске.

Конечно, я помнил. Как забыть человека, который фактически вытащил империю Шахин из пропасти? Министр здравоохранения, его связи, его покровительство...

— Мы договорились тогда... — отец снова закашлялся. — Ты и Ясмина. Идеальный союз. Время пришло, сын. Без поддержки Атеша наш бизнес под угрозой. Всё слишком опасно. На тебя уже было покушение. И могут быть другие…

— Отец, — я сжал его руку. — У меня есть жена. У меня есть дочь. Я люблю Екатерину!

— Любовь? — он усмехнулся, и на миг я увидел прежнего отца — жесткого, не признающего слабостей. — Я растил тебя не для любви. Ты — наследник империи Шахин. На тебе ответственность за всю семью — за мать, за сестер. Нет места личным желаниям.

Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Медсестра бросилась к капельнице, но он остановил её властным жестом:

— Погоди. Мне нужно... — новый приступ кашля. — Дай мне слово, Давид. Поклянись, что женишься на Ясмине. Что продолжишь наше дело.

Я смотрел на его осунувшееся лицо, на поседевшие виски, на дрожащие руки. Где тот человек, который учил меня быть железным? Который повторял: "Шахины не проигрывают"?

— Если любовь настоящая — выдержит, — его голос стал совсем тихим. — Разберись сам... с женщинами. Мне важно одно — твоё слово.

Как я мог отказать умирающему отцу?

— Клянусь.

* * *

Ясмина. Я помню её ещё пухлым подростком с брекетами, который вечно путался под ногами, когда мы с отцом приезжали к Атешам.

Она таскалась за мной как хвостик, краснела и хихикала.

Кто бы мог подумать, что этот гадкий утенок превратится в восточную красавицу? Когда я приехал свататься, едва узнал её — точеная фигура, огромные черные глаза, водопад смоляных волос...

Она сразу начала флиртовать, строить глазки. Но для меня навсегда осталась тем самым надоедливым ребенком. Красивая — да. Породистая — несомненно. Но... пустая. Как дорогая кукла.

Катя другая. В ней есть свет, который растопил мой лед. Тот лед, что копился годами под отцовской муштрой.

"Шахины не плачут!" — его ремень опускался на спину десятилетнего мальчика.

"Шахины не проявляют слабость!" — и я глотал слезы, когда хотелось выть от одиночества.

"Женщины — красивые игрушки. Используй и выбрасывай," — учил отец, и я верил.

До встречи с ней.

С моим голубоглазым ангелом, который спас не только моё тело после того покушения, но и мою душу.

Она вдохнула в меня жизнь, научила чувствовать. Я помню тот момент — её маленькие руки, уверенно зажимающие рану, её глаза цвета летнего неба, в которых не было страха, только решимость. Она не боялась меня, не заискивала, не пыталась понравиться. Просто спасала.

И что-то перевернулось тогда внутри. Лёд, которым годами покрывалось моё сердце, начал таять.

Но эта любовь — и дар, и наказание одновременно. Я не могу, не имею права показать ей, насколько она властна надо мной. Насколько я зависим от её улыбки, от её взгляда, от одного её присутствия рядом.

"Никогда не показывай женщине свою слабость, — снова звучит в голове отцовский голос. — Как только она поймет, что значит для тебя больше власти и денег — она начнет тобой манипулировать. А потом возненавидит за эту слабость."

Может, он прав? Может, поэтому я часто бываю с ней резок, холоден, властен? Прячу нежность за маской жесткости, любовь за показной строгостью. Потому что боюсь — если она узнает, насколько я на самом деле в ней нуждаюсь, насколько она изменила мой мир... она перестанет меня уважать.

Женщина должна чувствовать силу мужчины, его власть. Таковы законы моего мира. А я становлюсь слабым рядом с ней. Готов на колени встать, лишь бы увидеть её улыбку.

И это пугает больше всего.

* * *

— Я готова! — голос Ясмины прозвучал из холла, и я поморщился.

Поворачиваюсь — и застываю. Вот же вырядилась…

Что за ерунда на ней надета? Платье, больше похожее на чешую диковинной рыбы — короткое, обтягивающее, всё в блестках. Она сверкает как новогодняя ёлка!

— Это что? — мой голос звучит резче, чем хотелось бы.

— Dolce Gabbana! — гордо вскидывает подбородок, поворачивается, демонстрируя глубокий вырез на спине. — Последняя коллекция!

Я с трудом сдерживаю рычание. Через час прием у важнейших партнеров, весь высший свет Стамбула будет там. А она собралась идти в этом... недоразумении?

— Ты не можешь появиться в этом платье.

— Почему? — её нижняя губа предательски дрожит. — Оно же брендовое! Последняя