РАССКАЗЫ НА ЛАДОНИ - Ясунури Кавабата

Женщина была не накрашена. И вдруг к её до неприятности белым щекам прилила кровь. Наверное, она нездорова. Мужчина целовал её, а она вся дрожала. Её волосы упали на спину. Она смотрела на мужчину снизу вверх. Наверное, она болела, а сегодня первый раз помыла голову. А причесалась неаккуратно. Вот волосы у неё и рассыпались.

Увидев моё побледневшее лицо, С. тоже захотела приобщиться к людским тайнам. «Дай теперь мне!» Я преградил ей путь к подзорной трубе. Если бы её здесь не было, я бы сказал учителю: «Страсть, словно волна, бросилась с разбегу в моё сердце».

Оставаясь устрашающе серьёзным, учитель улыбнулся: «Когда Бог давал вещам имена, он смотрел на мир несколько по-иному, чем это делает человек».

— Да-да, вот и художник тоже…

— В общем, приходите ко мне завтра в это же самое время, то есть в три часа дня. А я разыграю перед вами некую пьеску. И вы почувствуете себя богами.

На следующий день С. явилась на пять минут раньше меня. На ней было новое платье из светло-голубого крепа. От неё пахло другими духами. Над морем встали облака, яркие паруса яхт… Газгольдер на берегу сиял металлом. Во всем городе белыми были лишь дым над новой баней да стена огромной больницы.

Поль придвинул к С. стоявший на столе телефон. «Набери 57. Это номер больницы. Позови пациентку из третьей палаты, скажи, что это из дома звонят».

Я же в это время смотрел в подзорную трубу. И снова перед моими глазами выросла вчерашняя парочка. Они снова целовались. К ним на плоскую крышу больницы, где был устроен сад, поднялась медсестра. Она слегка поклонилась женщине. Потом они стали спускаться вниз.

В изумлении С. отняла трубку от уха и произнесла по-японски: «Сказали, что она на минутку вышла».

Учитель повернулся ко мне: «Бери трубку. Будешь говорить ей то, что я тебе скажу. А её слова передавать мне».

Женский голос: «Кто это? Кто? Это ты, что ли?»

Учитель: «Да, это я. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы».

Я: «Да, это твой муж. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы».

Молчание.

— Ты с ним в первый раз поцеловалась позавчера. А вчера и сегодня ровно в три часа вы являлись к одной и той же скамеечке.

— Ты с ним целовалась в первый раз позавчера…

— Это и вправду ты, что ли? Пожалуйста, не пугай меня. Ты где, на работе? Дома? Что-то у тебя голос какой-то не такой. Где ты находишься?

— Она отпирается. Похоже, не верит, что это и правда муж.

— Ты что ж, меня не узнаешь, мужа своего? Я всё знаю, потому что после того, как я приходил к тебе в палату утром, вернулся домой и обнаружил, что забыл там свою трость…

— Что же ты хочешь? Чтобы у меня после таких дел голос нормальный был? А я, между прочим, трость свою сегодня у тебя в палате забыл.

— Трость, трость… И за тростью сюда вернулся? Где ты сейчас?

(Слова, сказанные по-французски, далее опускаются).

— Мне ни в какую больницу и возвращаться не надо. Я всё и так вижу. Ты забыла, что жена принадлежит мужу, ты оскорбила меня. И я видел, как после моего ухода ты сидела на кровати, стригла ногти, кушала апельсин, примеряла носки, на свои ноги всё глядела, а потом губы накрасила и перед зеркалом вертелась.

— Подожди, подожди…

— Знай — у меня глаза, как у самого Бога!

— Да подожди ты, не о тебе разговариваем!

— Тогда знай, что этот самый мужчина на той же самой скамеечке целовался с девчонкой, которая находилась в той же самой палате до тебя. И с молоденькой медсестричкой тоже целовался. Ей бедняге, пришлось из больницы потом уволиться. Я всё знаю, я всё видел! И вот ты, дура, на ту же самую скамейку уселась.

— Ох, ах, прости меня!

Голос в трубке задрожал. Месье Поль чуть сместил подзорную трубу, и я увидел, как эта мертвенно бледная женщина бежит к больничным воротам, будто сам дьявол гонится за ней. Потом она стала оглядываться по сторонам и грохнулась наземь.

Учитель зло рассмеялся. «Первый акт разыгран успешно. Мы сделали из неё супругу такую добродетельную, какой ещё не видывал мир».

Из подзорной трубы месье Поля можно было в подробностях наблюдать, что творится у больничных ворот, в аптеке, ординаторской, на кухне, в палатах северного крыла, в саду на крыше. Из соседних с больницей домов ничего этого видно не было. Никто, разумеется, и не мог подумать, что творящееся в больнице можно наблюдать с вершины горы.

«Ног у меня нет, но я видел столько секретов, что не достаётся на долю обычного человека. У меня две жизни — вы, мои ученики, и те люди в больнице. Ученики до сих пор почитают меня за дипломата. А потому радоваться и плакать мне пришлось больше с моими больничными друзьями. Через этот прибор их добродетели и грехи являются в преувеличенном размере. Ты знаешь всё — как Бог, но ты и одинок, как Бог. Но с вашей помощью я теперь могу выносить и вердикты. Переходим ко второму акту».

Второй акт не имел с трагедией ничего общего. В ординаторской находился врач, который был всегда занят тем, что рассматривал что-то в микроскоп.

«Микроскоп — это ведь тоже орудие не человеческое, но божественное. В нём тоже заключена любовь к трансформациям», — сказал месье Поль, и щёки его заалели.

А на лице у этого врача, между тем, красовался шрам — от правого уха до щеки. Результат какого-то неудачного опыта. Одна из сестёр была в него влюблена. Однако он считал себя уродом и потому не обращал на неё никакого внимания.

План учителя заключался в том, чтобы С. вызвала по телефону этого доктора влюблённым голосом медсестры.

«Дело в том, что я здесь на работе недавно, а потому…», — только и смогла выжать из себя С.

«Ну что ж, продолжение второго акта назначается на завтра».

Выпив в кафе гостиницы чаю, мы снова поднялись к учителю. Он жёстко приказал С: «Убедительная просьба. Скажи по телефону, что ты намереваешься выйти замуж за студента». С. покраснела, но выражение лица у учителя было самое решительное.

— У меня важное сообщение. Дело в том, что я решила выйти замуж за одного студента.

Потом С. вдруг сделала шаг назад и сказала во весь голос — так что её собеседника на том конце провода перестало быть слышно: «Это мама!»

На том конце провода была мать С. Учитель соединил её не с больницей, а с домом. Месье Поль сузил глаза и рассмеялся: «Завтра тебе предстоит играть роль влюблённой женщины. Поэтому я решил, что тебе нужно влюбиться уже сегодня».

Мы тут же ушли. Камфарные деревья горели под закатным солнцем. Откуда-то сверху доносилась песенка месье Поля:

Платье новое, поясочек новый…

Отчего невеста опечалилась?

— Что мне делать? Как я домой вернусь?

— Пошли к морю.

По широкой мостовой мимо нас пронёсся автомобиль. В автомобиле была та самая женщина со скамеечки на больничной крыше. Она сидела, тесно прижавшись к своему любовнику. Выходило, что учитель просчитался. Видно, они поверили, что мужу стало всё известно. И им стало всё равно. Интересно, видит ли сейчас их и нас наш безногий француз? Я чуть прижался к С. Страсть, исходившая от пронёсшегося автомобиля, передалась и мне. И здесь подзорная труба с телефоном осечки не дали. Теперь и у меня появилась любовь. Я обернулся. Над гостиницей кружила тройка голубей.

[1930]

Петушок и танцовщица

Будущей танцовщице, разумеется, не нравилось таскать петушков под мышкой. Даже когда было уже темно. Девушка отнюдь не была птичницей. Зато её мать выращивала курочек. Если девушка станет великой артисткой, возможно, и её мать бросит это занятие.

«Выделываете физкультуру прямо на крыше! Совершенно голые!» Мать была возмущена. «Не одна или две, вас там пятьдесят человек было! Словно школьницы какие! Ну не совершенно голые, но ноги-то всё равно голые!»

Плоская бетонная крыша была залита весенним солнцем. Юная танцовщица ощущала, как вытягиваются руки и ноги — словно ростки бамбука. «Как школьницы, говоришь… Да сейчас на открытом воздухе никто никакой физкультурой уже не занимается». Мать пришла встретить дочь к дверям раздевалки. «Петух ночью закукарекал. Я подумала может что с тобой стряслось». Мать ждала, пока не кончится репетиция. «Завтра мне предстоит выступать голой», — хотела признаться дочь. Но вместо этого сказала: «Сюда приходил какой-то странный человек. Там, где ты меня ждала — душевая рядом. Мне сказали, что он там стоял целый час, всё что-то высматривал. Окно там матовое и расположено высоко — даже никаких теней не видно. Так, только капли по стеклу текут. На них, говорят, и смотрел». «Вот потому петух и волновался», — сказала мать. Есть такой обычай — относить петуха, который закукарекал ночью, в буддийский храм в районе Асакуса. Храм посвящён богине милосердия Каннон. Считается, что таким образом можно отвадить несчастье. Вот и получается, что все те петухи, которые бродят возле храма в компании с голубями, оказались там по этой причине.