Храбр - Олег Дивов

Говоря по правде, доблести неоткуда было взяться у мальчика, которому внушили: тебе впереди ничего не светит. Рожденный от женщины, никогда не звавшейся княгиней, да еще и младший из трех сыновей, он рано понял, что надо дорожить своей шкурой, избегать заведомо безнадежных драк и продумывать действия на годы вперед – иначе побьют, и только.

Повлияло и бурное детство. Чего стоило одно только лето: пока отец на Дунае громил булгар, к Киеву приступили степняки. Обороняла стольный град бабушка с тремя внуками. А навели печенегов – греки. У которых бабушка в свое время крестилась, обновила с ними торговый договор и была провозглашена русской архонтессой. Вот только договор договором, христианство христианством, а слабину попробуй дай – съедят. Бабушка тогда сказала: доверять безоглядно можно лишь тому народу, который ты в землю втоптал.

А отдельному человеку – понял с годами мальчик – вообще никакому доверять нельзя. Горькая истина: у князей нет друзей. От этого хотелось плакать и кого-нибудь убить.

Жизнь проходила мимо мальчика. Братья не любили младшего княжича, бабушка была к нему добра, но холодна, отца он почти не видел и скорее боялся, чем уважал. Мать, когда-то бабушкина ключница и любимица, теперь жила в своем вотчинном селе и не казала носу в Киев. Если братьям хотелось мальчика побольнее уесть, они звали его – эй, робичич! Жестоко, несправедливо, но поди возрази, рожден от рабыни, и все тут. Ключник – холопья должность. Это необходимо: такую огромную власть, какую имеет в княжем тереме ключник, а на дворе тиун, можно доверить только рабу. Который на время холопства будет и сам не свой, и вообще не человек – он глаза, руки, голос хозяина.

Когда мать понесла, тут же перессорились все. Говорили, бабушка кричала так, что едва не лопалась посуда. Отец благоразумно удрал в поход. Мать вылетела со двора, спасибо что живая. Но поостыла в бабушке злая варяжская кровь, и младший княжич был признан по всем правилам.

Позже он иногда жалел об этом.

Пока не сообразил: невезучий в мелочах, княжич был удачлив по-крупному. Сколько его шпыняли, ставили на место, затирали и отодвигали, зато ни у кого не было такого замечательного дядьки. Дядя по матери годился княжичу возрастом скорее в старшие братья. Он-то и стал ему вернейшим товарищем, защитником, учителем. Тем другом, каких у обычных князей не бывает.

Дяде тоже если везло, так по-крупному. Их совместный с князем запас удачи был огромен, и едва предоставилась возможность, они своего не упустили. Это была отчаянная гонка за властью. Когда вдруг оказалось, что все кончено, что князь теперь – великий князь и можно больше ничего не опасаться… Впервые в жизни ничего не опасаться… Закружилась голова. Князь от растерянности запил. Более-менее приходил в себя, только чтобы позаботиться о будущем опостылевшей жены и взять новую.

Всем остальным занимался дядя. Со стороны казалось – правит князь, отдает поручения, вникает в дела… Как бы не так. Отойдя от винного угара, князь подумал: опять крепко повезло. И привычно дяде позавидовал – вот же добрый молодец. Красив собой, могуч, умен, один целой дружины стоит.

Дядя умел править не хуже князя. Да чего там – лучше. Еще он был силен, отважен и мог завалить кого угодно в честном поединке.

Однажды дядя одолел жуткого громилу, вломившегося на двор с какой-то глупой просьбой, да еще и босиком, сапоги через плечо. Наглец выкликал к себе тиуна. Дядя засветил наглецу по уху, а тот в ответ навернул дядю сапогом. Дядя как стоял, так и сел.

– Тебе чего надо, варяг хренов? – спросил он, держась за голову.

– Мне за ловлю разбойников не плачено! – заявил варяг хренов.

– Теперь и не будет, – сказал дядя, с трудом вставая на четвереньки. – Ну, молись своим богам.

Произошла чудовищная драка, после которой дядя несколько дней ходил, кряхтя и охая. Варяг был силен и ловок, но дядя оказался быстрее и хитрее.

– Учиться тебе еще и учиться… – пропыхтел дядя, сидя на груди поверженного громилы и умываясь кровью.

– На себя посмотри, – прогудел громила.

– Ты кто вообще? – спросил дядя.

– Ну, Ульф Урманин.

Дядя огляделся. Свидетели, опасливо державшиеся поодаль – все больше стража да гридни, – согласно закивали.

– Однако! – буркнул дядя. – Как же ты меня не прибил?

– Постеснялся, – шепнул громила. – Слезай давай, ишь расселся, дышать тяжко.

– Коли ты Ульф, можешь звать меня Торбьёрн, – сказал дядя, слезая.

– Я знаю, кто ты, – ответил Ульф с достоинством, ощупывая помятую грудь.

– Знаешь – и не побоялся?..

Ульф встал и подобрал свои огромные, чуть не вдвое больше человечьих, сапоги.

– Не-а, – сказал он. – Не побоялся.

– Тебе правда не заплачено?

– Теперь и не будет. Уговор дороже.

– Ну, ты… – дядя замялся, не зная, как выразить свои чувства. Коротко оглянулся на терем. Князь подсматривал, он это знал.

Дядя снял с шеи тяжелый золотой крест.

– Будь мне братом крестовым, – сказал он, надевая крест на Урманина.

Тот попробовал обнову на зуб и прогудел:

– Ладно. Когда окрещусь, свой тебе отдам.

– Окрестись, – дядя кивнул. – Это пригодится. Дай я тебя, что ли, поцелую, зверюга ты такой.

Да, князь видел ту стычку, и руки его судорожно дергались, нанося удары воображаемому противнику. Ох, как бы он ему врезал! Если бы мог. Увы, он не был ни достаточно силен, ни достаточно отважен, чтобы выйти против такого чудовища. И сердце его разрывалось от любви к Добрыне и лютой зависти к нему же. А Ульф Урманин просто напугал князя. Умом князь понимал, сколь этот зверообразный муж полезен, но вот незадача – тряслись поджилки. Годы понадобились, чтобы князь привык орать и топать ногами на Урманина. Надо было просто узнать его поближе. Разглядеть, что за клыкастой медвежьей харей нарушителя порядков и наглеца прячется существо, по сути, кроткое и послушное. Только не гладь его против шерсти, и Урманин все сделает.

Князь научился обращаться с Ильей. Потом это страшилище полюбил. Начал ревновать его к дяде, а уж завидовал Илье еще больше, чем Добрыне. Наказывал по малейшему поводу. На самом деле Илья отдувался за двоих – Добрыня частенько выводил князя из себя, да не посадишь же воеводу в поруб.

Но кто не помнил зла, кто выручал, когда худо, кто всегда поддерживал – не разжиревшие бояре-стервятники, забывшие, кем возвышены, а вот эти двое.

Князь позвал – и они пришли. И стало теплее.

– А вот и Урманин… – просипел князь. – Верный мой Урманин…

Илья поцеловал холодную руку князя, и внутри что-то оборвалось.

Всё.

Князь был не жилец на этом свете.

Витязь покосился на улыбающегося Добрыню. Он привык, что его крестовый брат умнее, хитрее, лучше понимает в человеках, и каждый раз удивлялся, когда обнаруживал: воевода лишен чутья. Того звериного чутья, которое подсказывало Илье предстоящие события, поступки окружающих, да и просто – не ждут ли тебя за углом с дубиной.