Четыре туберозы - Сергей Кречетов

Я шёл по мягкой траве, усеянной бледно-пушистыми цветами, и мне хотелось прильнуть на шёлковый свежий ковёр и забыться в разлитом здесь бархатном, сладостном сне.

Но мне казалось тогда, что счастье ещё впереди, что где-то там, за толпой чёрных стволов, за завесой безмолвия, меня ждёт последняя радость успокоенного слияния с неведомой святыней этой безбурной страны.

Теперь я шёл по широкой аллее кипарисов.

Голубая лунная дымка струилась вдали, и от неё под ногами сплетались прямые строгие тени в правильный чёрный узор.

Этот свет увлекал, обещал безмерное счастье, и я, как на лёгких невидимых крыльях, скользил в узоре теней, меж неподвижных высоких стволов.

Аллея кончалась, разгорались голубые волны…

Я стоял на широкой площадке. Впереди, испещрённая незнакомыми надписями, уходила в небо высокая серая стена с гротом посредине. Теперь я понял, откуда струился голубой немерцающий свет.

На высоком треножнике горело спокойное пламя. Тонкий застывший язык вонзался в серую бездну неба.

Я хотел упасть и молиться. — Кому, я не знал, но всё тело уже замирало от блаженного, проникающего восторга. И было мне так сладостно, точно кто-то нежный укачивал меня на бархатно-сонных волнах.

Но прежде, чем успел я склонить дрожащие колени, в углублении замелькали смутные тени, и оттуда вышел высокий старик, закутанный в серую лёгкую ткань.

Белые волосы и шёлковая борода серебристым облаком струились вокруг его бледно-жемчужного лица с опущенной тенью ресниц.

И была в этом лице такая бессмертная мудрость, такая голубиная ясность, каких никогда я не видел на земле.

Точно века пронеслись над этой убелённой головой и, открыв ему тайну последнего знания, промчали мимо всё то, что, как ураган, врывается в человеческие жизни и кладёт печать смерти на тленные лица людей.

Не замечая меня, в торжественном молчании, он шествовал вперёд, а за ним вереницей тянулись другие, и тот же мудрый нечеловеческий покой застыл на их лицах, и так же серебряные струи спадали на лёгкие ткани одежд.

Серая лента без конца уходила в глубь длинных аллей, а я всё стоял, благоговейный, и только когда последний проходил мимо меня, я упал перед ним на колени в безумном порыве и молил, чтобы меня, неведомо попавшего сюда, они приобщили к их жизни, чтоб не скитался я в их стране, как вор, как незваный пришелец, между них — узнавших последнюю тайну.

Он поднял глаза, и взгляд этих глаз, как клинок, пронзил мою душу до самого дна, где ещё неведомо для меня самого бушевал хаос ночного пути.

В тоске, извиваясь, как червь, я ползал перед безмолвным, а нить уже рвалась, и страх быть отвергнутым тяжёлыми волнами перекатывался через распростёртое тело.

Он знаком велел мне подняться и молча повёл меня по новой, незнакомой дороге.

И этот путь был мгновенен, как сон.

У двери, к которой привёл он меня, я услышал торжественный голос, и голос сказал: «Уйди, ты до времени здесь». И захлопнулась дверь… Потом, как декорации, заколебались заборы и растаяли в слабом предутреннем свете.

И вновь знакомой панорамой встал лес и пыльная унылая дорога.

Я бросился назад, но только поля были вокруг до синей каймы отдалённого леса, да высокие травы холодной, ещё не ушедшей сыростью ночи дышали в лицо.

Что было со мной?..

Был ли то сон или на миг вернулась прежняя милая родина, откуда за неведомый грех я выброшен в неволю тесного мира?

О, теперь я не знаю уже ничего!..

Прошло много дней и ночей, и земное быстротечное счастье стучалось ко мне, но я ухожу от него, и оно грустно улыбается мне.

Я сломлен, я оторван от жизни.

Я всё жду, что вернётся та радость.

И когда наступают бледно-бурые ночи и под окнами, как тогда, загудят тополя — я весь загораюсь от пьяной надежды и до рассвета брожу по безмолвным полям.

Но кругом всё молчит тем странным молчаньем, каким молчат могилы пред вопросами живых, и в мутных безднах неба безнадёжно скрыта тайна единственной ночи.

Годы идут. Хаос бушует и бьётся вокруг…

И есть у меня только одна надежда, что смерть милосерднее жизни, что в тот миг, когда спадут цепи земли, Единый сжалится надо мной, не пошлёт одиноко скитаться во тьме холодных изначальных пространств, а сольёт меня с той сладковейной тишиной, где потонет навеки моя усталая душа.

1903

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Андрею Белому

Рождаются и гаснут белые мутные дни, тихо вползают чёрные молчаливые ночи.

Когда там, внизу, за окном зажигают фонарь и жёлтый язык тоскливо бьётся в стеклянном колпаке, тогда живые чёрные силуэты бегут по потолку и на светлой полосе ложится большая недвижная тень.

— Это я. Уходит световая игра, фонарь не посылает больше своих больных дрожащих улыбок, и в комнате всё становится сурово-обычно, точно испугался кто-то, что я начну играть с тенями, ловить световые пятна, что струятся по пальцам, и хотя на мгновенье забудусь, и будет всё не так, как у них.

Дни идут. Октябрьские туманы закутали город, бледная завеса, кровавая от огней, закрыла небо.

Много дней и ночей я один.

Если бы я сказал им, почему так давно я один и Кого жду я сегодня в тихий предрассветный час, они рассмеялись бы, эти озабоченные, недоверчивые люди, которые маленькими чёрными призраками мелькают за окном.

Кого можно ждать в этом городе, где дымы, туманы и тусклые светы так уныло нависли над знакомыми улицами? Кого можно ждать под грохот колёс и гуденье фабричных свистков?

И они не знают, не знают, что сегодня последняя ночь.

Я долго ждал. Как сокровенную тайну, берёг я мечту, как дрожащее пламя, нёс я её сквозь тьму и ужас душной неволи. Падая, срываясь с злых круч, угасая от горя, я шёл на отдалённые зовы.

И разгорался светоч, и иглы венца Его сладостной болью ранили меня, и, весь отдав себя Ему, я стал безмолвно ждать последнего, неведомого людям чуда.

Сегодня на рассвете я вышел за город.

В бледной мгле тонули мёртвые поля, розовая лента разгоралась на востоке радостной, приветной улыбкой.

В утреннем восторге робко трепетали последние блестящие листочки берёз.

Я упал на холодную, влажную землю, покрытую мёртвой травой, и звал, и молился, и плакал.

Я говорил Ему, как девятнадцать веков длится безмерная тоска, я рассказывал Ему, как в страшных застенках без Его света угасают миллионы человеческих жизней.

Я звал Его, милого, кроткого, покинувшего нас…

А розовые волны затопляли горизонт, и берёзки нежно дрожали в огневом предутреннем восторге.

В последнем порыве боли и надежды я поднял руки к розовеющему небу, и внезапно острая, сладкая радость наполнила душу.

Я уже не чувствовал ни тела, ни отяжелевшей без сна головы.

Это Он услышал голос безмерной любви.

— Он обещал, Он слышал, Он придёт.

Сегодня целый день я приношу в мою комнату белые цветы. Их стебли поникли и вянут. Бледные головки умрут, не увидев Его.

И снова вечер. Но пусть в трауре тумана задыхается от страха беспомощное пламя, сегодня я не разделю с ним моей ночной тоски.

Сегодня мой праздник!

О, разве не приходил Он в мир на зов бесконечной любви! Разве Он не помнит, как любил я Его!

В тёмных ликах икон, в голубых вздохах ладана, в синих глазах ребёнка, в трепетанье весенних цветов и в искажённых горем лицах я узнавал и чувствовал Его.

Изнемогая, падая без сил, я меркнущим голосом всё молил: о, приди, не оставь!

И сегодня Он слышал, Он слышал мой стон.

За стеной смеются и поют, там не знают об Утреннем Обещании.

Не намёком, не тенью придёт Он ко мне, — я прильну к белоснежной сияющей ризе, буду целовать Его ноги с кровавыми ранами гвоздей, я загляну в Его глаза, в которые столько веков не смотрел уже мир, растворюсь, потону в Нём, и это будет моя последняя земная молитва.

Как ночь длинна! Я знаю, Он придёт вместе с солнцем. Но где же взять мне красок радости, невянущих цветов, чтоб встретить Его — Царя.

И я, нищий, отдам Ему всё, что имею.

Под ноги Его я брошу моё земное, греховное тело, а душой потону в Его Вечном, немеркнущем свете, и мы будем одно — я в Нём и Он во мне.

Ночь всё идёт… Не спит земля. Под завесой тумана, точно в тяжёлом бреду, стонет, и вздрагивает, и тяжко вздыхает неумолкающий город.

Как больно мне от этих звуков!

В них вопли невидимых грудей, сатанинская усмешка над верой в грядущее чудо.

Уйдите! Оставьте! Зачем посылаете вы отголоски вашей муравьиной суеты, отзвуки вашей бесцельной борьбы? Они мешают мне прислушиваться к звуку Его отдалённых шагов.

Я завешу окна, прижмусь в далёком тёмном углу, закрою глаза, сложу руки крестом на груди и, весь дрожащий, чуткий, как струна, буду ждать святого прикосновения.

Это последний час.