Метафизика пата - Федор Гиренок

Пресыщенностью сытого устраняется почва для экзистенциальной философии. Ведь если не существует неутоленных желаний, то нет и причин для того, чтобы в мире была тоска и пребывало страдание. Страдание существует, если оно существует непрерывно, или трансцендентально. То есть, когда оно не прерывается потоком вожделений и не допускает в себя время, затраченное на их утоление.

Сытость как важнейший потенциал ситуации пата рассеивает страх и расслабляет страшащихся.

Ничто уже не пугает людей, но не потому, что она всту-пили в полосу бесстрашия, а потому, что внутреннее ничтожество перестает их беспокоить. Чтобы быть виновным, нужна абсолютная вина. У сытых нет страха, ибо у них нет вины и стыда в его абсолютности. Нет ни одной идеи, от которой в слабости расслабления не мог бы отказаться сытый человек. Он принципиально беспринципен, ничем не дорожит и со всеми согласен. В безразличии различений интеллектуала сквозит усталость гурмана, только что съевшего бесконечность. Даже кураж тотального всеразличия свидетельствует о подступах к лицу безразличного. Ведь различают не потому, что есть различие, а потому, что есть лица. Наличие лиц затмило наличность вещей. В темноте всеразличий теряет смысл идея объективности. Она стремится к патопотенциалу, т. е. к нулю. Кто смотрит на солнце, тот ничего не видит в обструкции своего всеразличия. Новое язычество восстанавливает тотальность связей в безразличии.повтора неповторимого. Безличие повтора деконструируется в качестве нулевой субъективности.

Сознание возможного насыщения совместилось с сознанием смерти, символ которой требует перекодировки всех значений возможного. Например, если ад – код, то рай – расшифровка кода. И если кто-то любит рай, то эта любовь декодируется как нелюбовь к аду. Смена кода вытесняет представление о смерти'как символе дискретности времени и конечности человеческого существования. Люди бессмертны.

Я не умру, вернее, умру не я. Что значит – не я и живу (2, с. 65-82).

Внутри сознания сытости наращивает мускулы такой па-топотенциал, как жажда смерти. То есть смерть становится предметом вожделений. В патоситуации смерть желанна. Но за этим желанием стоит жажда" пресыщения, которой, мало одной жизни. То, что полнее полного, не укладывается в одну корзину. Сытый желает жить и после смерти. Для него смерть как перекур, как обеденный перерыв, как то, что продлевает удовольствие, и в этом смысле смерть есть благая весть о другой жизни. Ад – это возможность никогда не умереть окончательно.

Сытый бессмертен. Но что значит бессмертие в тотальности вожделеющего насыщения?

Во-первых, это возможность переменить душу, как меняют белье, оставляя тело, т. е. перевоплотиться. Во-вторых, это потребность сменить тело, сохранив душу, т. е. переселиться. Перевоплощение и переселение – точки интенсивности новоязыческого сознания, сублимированная сила вожделеющей сытости.

8.13. Отдушина дяя каваязычников

Переселение есть тот щуп, которым децентрированный человек ощупывает мир бездушия (14, с. 7-33). Реален не тот мир, который прозрачен для ума, а тот, который длит бытовую полноту повседневности. Связность мира устанавливается отныне не взаимодействием субстанций, а делом поддельности. Перемещение души (тела) совершается без подлежащего, т. е. в бессубъектности перемещения. Подлежащее исключает под-дельность подлинного. Но движение без того, что движется, вытесняет субъектность. Происходит редукция субъективности субъекта к тотальности тела. Для того чтобы было движение перемещения, достаточно иметь только тело и пустоту тела, атомы и души.

Душа – это пустота тела, присутствие отсутствия. Возможность свободного переселения души, как и свободного перемещения капитала, требует не свободы, а усредненности и стандарта.

Христианский Бог избрал человека себе в попутчики. Уникальность человека, его отличие от остального мира останавливает мировое течение, закупоривает сосуды усредненности. А это очень трудно вынести. Христианство невыносимо тяжело для человека, принужденного выдерживать напряжение перепада между верхом и низом. То есть сохранение связи души и тела стало символом того, что напряжение еще кем-то выдерживается. Если душа и тело связываются связью переселения, то это значит, что давление Христа на человека исчезло. Душа не успела привязаться к телу.

Новое язычество – это легкий путь к духовности, это устремление усредненного человека к тому, чтобы быть в порядке перед самим собой. Переселение непривязанного мыслимо, если в мире мало душ и много тела. Когда в нем много душ и мало тел, тогда становится душно и мир задыхается от удушья. Антропософия без антропоса, теософия без тео становятся отдушиной для новоязычников.

Для того чтобы воплотить страсть к воплощению, нужно перейти границу, отделяющую человека от нечеловека внутри самого человека. Но перейти эту границу мешал Бог, объявивший о богоизбранности человека, о том единственном, что исполняет себя под образом Бога и стремится к подобию ему, как стремится одинокий к одинокому.

Иными словами, нужен был еще один шаг, чтобы перешагнуть через Бога. И новоязычники делают этот шаг, отказываясь от сознания своего одиночества. Теперь они без Бога, но с ними наука, и она облегчает человеку жизнь, т. е. помогает ему спасти себя от самого себя.

8.14. Научнее науки

Путь новоязыческого отказа околонаучен, возможности новоязыческой веры определены знанием. Ведет этот путь к космизму гностиков, описывающих мир в терминах видимого и невидимого вещества. Космос – это символ того, что есть нечто большее, чем человек или бог. И это нечто телесно в своей духовности.

Паителесность нового язычества доводит до абсурда принцип объективации науки. В лоне самой науки вызревает то, что научнее науки – тео (антропо) софия (1)…

Теософия – ответ на духовный запрос интеллектуала средней руки, т. е. ответ на запрос человека, оглушенного наукой и цивилизацией. В мире есть не только поверхность, относительно которой формируются научные законы, но есть еще и «внутреннее».

Знание внутреннего заманивает культом оккультного среднеобразованного человека, для которого в теософии готовится винегрет из веры, знания и эволюции.

Нет ничего такого в космосе, что бы не выводилось из космоса. Космос – это и есть то, из чего все может быть выведено и к чему все может быть сведено. Все можно сложить и разложить. Например, человек или Бог. Они выводятся из космоса и в этом смысле есть нечто проходное и преходящее. Правда, для того чтобы вывести человека из космоса, нужно предположить, что космос есть то, что не имеет ни начала, ни конца. И что бесконечное рождает конечное, а гора ·- мышь.

Новоязыческий путь строится вне зависимости от христианской благодати, Нет того, кто бы мог нам принести некий дар на блюдце. Только труд и карма. Каждому по труду и никому даром. Все по справедливости и ничего по любви.

Выше человека Закон, который не знает пощады и прощенья в своей справедливости.

Новое время сместило центр, сдвинуло его в сторону от человека. Если центр человека вне человека, то в этом его смещении состоит принцип объективации и материализации. Эклектический монизм нового язычества потерял связь с Абсолютным.

Но есть что-то птичье, инстинктоподобное во всеобщей связности законом. В культе оккультного рождается коллективизм и теряется одинокость. Ведь одинокость – это символ отличия и невовлеченности в поток безличия. Космос основан на серийном производстве. Он воспроизводит одно и то же и в этом смысле есть не что иное, как копия, настоящий мир поддельного.

Иными словами, Бог создает пропасть между творцом и сотворенным и никакая эволюция, никакая лестница потенций и тел восходящей духовности не может соединить разделенное пропастью. Если же абсолютность заменяется относительно абсолютным, то монизм имманентного заменяет дуализм трансцендентного. Быть имманентным – значит иметь изнанку, вторую сторону, некое внутреннее. Для ново-язычника душа есть тело, вернее, сторона тела, его внутренняя часть. Тем самым в силу всеобщей связности законом можно пройти пропасть от твари к творцу, от тела к духу. Иными словами, пропасть заполняется градацией тел и духов, если есть только твари и нет творцов (4, с. 33-65).

8.15. Душа «еще-не-дел»

Отрыв души от тела перестает мыслиться как смерть. Словами «душа» и «тело», их отличием друг от друга когда-то удерживалось понимание смерти. Новоевропейское сознание не понимает смерти. Оно превратило тело и душу в пасьянс из двух субстанций. Ни ужас вечных мучений в аду, ни страх перед возможным попаданием в колесо рождений и смертей не создавали для европейцев тех просветов бытия, в которых они видели свет трансцендентного.

Немыслимостью смерти упрощается мышление души и тела. Оно становится· не формальным, а содержательным, т. е. душа понимается не как душа, а как нечто отличное от души. Например, как совокупность дел. Но если душа – это совокупность дел, то что же тогда бессмертно (или смертно)? Душа или дело? (И).