Полное собрание сочинений. Том 33. Воскресение. Черновые редакции и варианты - Лев Толстой

– Теперь будемъ любить другъ друга, Катя, какіе мы есть, – едва выговорилъ сквозь радостныя слезы Нехлюдовъ.

– Да ужъ того нѣтъ и не будетъ. И развѣ можно меня любить?

– Можно, можно, можно.

– Нѣтъ, нельзя. – Она встала, слезы текли по ея щекамъ, и выраженіе лица было печальное, но живое.

– Нельзя забыть, Дмитрій Ивановичъ, что я была и что я теперь. Нельзя этаго, – и она опять зарыдала.

– Ты была моей женой и будешь такой. И не тебѣ каяться, a мнѣ. И Богъ видитъ, какъ я каялся и каюсь.

Она поднялась и пристально долго смотрѣла на него.

– Зачѣмъ вы это хотите дѣлать? Меня не спасете, а себя погубите. Ничего не выйдетъ изъ этаго, бросьте вы меня.

– Не могу я, моя жизнь въ тебѣ. И вотъ то, что ты говоришь такъ, что ты очнулась, это такая радость мнѣ.

– Какая это радость? Вотъ была радость тогда.

Она взяла въ руки фотографію и стала вглядываться въ нее.

– Тогда была радость. Вы такой же. А я что? Гдѣ я? Нѣтъ, Дмитрій Ивановичъ, голубчикъ, бросьте меня. Я не могу такъ жить. Я повѣшусь или сопьюсь. Пока не думаю о прежнемъ, могу жить. А какъ вздумаю…

– Зачѣмъ думать о прежнемъ? Катюша, помнишь, мы съ тобой говорили о Богѣ. Вѣришь ли ты въ Бога, что Богъ милосердъ…

– Прежде вѣрила.

– И теперь вѣришь. Такъ вотъ Богъ видитъ наши души и хочетъ отъ насъ только того, чтобы мы были добры, чтобъ мы служили Ему. И какъ только мы станемъ на этотъ путь, такъ все прошлое ужъ прощено. Давай жить для Бога. Я хочу такъ жить, но хочу жить такъ съ тобой.

– И за что вы меня такъ любите? – вдругъ сказала она и улыбнулась.

– За то, что виноватъ передъ тобой.

Это была первая минута пробужденія Катюши. Но пробужденіе это не дало ей успокоенія. Напротивъ, она теперь начала мучаться больше, чѣмъ прежде. Мысль о томъ, что Нехлюдовъ, женившись на ней, погубитъ свою жизнь, страшно удручала ее.

На другой день послѣ этаго разговора, когда Нехлюдовъ пришелъ въ острогъ, его не пустили къ Катюшѣ, потому что она сидѣла въ карцерѣ. Она достала вина, напилась пьяна и такъ шумѣла и буянила, что ее посадили въ карцеръ.

На другой день она успокоилась и хорошо и долго говорила съ Нехлюдовымъ и о прошедшемъ и о будущемъ и обѣщала больше не пить и, по его совѣту, согласилась работать. Читать же она не могла и не хотѣла.

– Не могу я, Дмитрій Ивановичъ, читать эти повѣсти и романы. Все это такъ мало въ сравненіи съ моей жизнью. Какъ подумаю о себѣ, что съ этимъ сравнится.

Съ этаго дня положеніе ея стало улучшаться. Она стала спокойнѣе и проще.

Послѣ Петрова дня ихъ обвѣнчали въ острожной церкви, а въ серединѣ Іюля партія, въ которой была Катюша, отправилась въ Нижній.

Нехлюдовъ впередъ поѣхалъ въ Нижній и Самару, чтобы тамъ устроить свои дѣла и присоединиться къ партіи въ Тюмени.167 Такъ онъ и сдѣлалъ. И въ Тюмени поступилъ въ острогъ и уже какъ арестантъ ѣхалъ сначала водой, потомъ сухимъ путемъ до Троицко Савска, гдѣ его выпустили, и онъ съ женою поселился въ предмѣстіи города.

–

Планы Нехлюдова далеко не осуществились. Устройство сада и огорода, въ которомъ бы онъ самъ работалъ, не удалось ему. Не удалось потому, что часть его времени была занята перепиской съ проповѣдниками идеи освобожденія отъ земельнаго рабства какъ въ Европѣ, такъ и въ Америкѣ, другая же часть – сочиненіемъ книги о земельной собственности и кромѣ того обученіемъ дѣтей, которые приходили къ нему. Такъ что огородомъ и садомъ онъ могъ заниматься мало и передалъ это дѣло работнику и женѣ. Катюша со времени поселенія своего, кромѣ домашняго хозяйства, много читала и училась и, понявъ дѣло своего мужа, помогала ему и гордилась имъ. Средства Нехлюдова, его 12 тысячъ, съ устройствомъ домика, помощью нуждающимся и затратой на печатаніе брошюръ и книгъ, которыя всѣ запрещались цензурой, скоро истощились. Такъ что онъ долженъ былъ добывать себѣ средства жизни, что онъ и дѣлалъ, садомъ и огородомъ и статьями въ русскихъ и заграничныхъ изданіяхъ. Скоро однако дѣятельность его показалась правительству столь вредной, что его рѣшили сослать въ Амурскую область. Лишенный средствъ существованія и угрожаемый еще худшей ссылкой, Нехлюдовъ воспользовался представившимся случаемъ и бѣжалъ съ женою за границу. Теперь онъ живетъ въ Лондонѣ съ женою, прошедшее которой никто не знаетъ, и, пользуясь уваженіемъ своихъ единомышленниковъ, усердно работаетъ въ дѣлѣ уясненія и распространенія идеи единой подати.

Л. Т. 1 Июль 1895.

[ВАРИАНТЫ ОТДЕЛЬНЫХ РЕДАКЦИЙ]

(Печатаются в пределах каждой редакции применительно к порядку повествования в окончательной редакции романа.)

2-я РЕДАКЦИЯ.

** № 1 (рук. № 9).

Было 28 апрѣля. Въ воздухѣ была весна. И какъ не старались люди изуродовать ту землю, на которой они жались нѣсколько сотъ тысячъ, какъ ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, какъ ни счищали всякую пробивающуюся травку, какъ ни дымили каменнымъ углемъ и нефтью, какъ ни обрѣзывали деревья и не выгоняли животныхъ, птицъ, – весна была весною даже и въ Москвѣ. Солнце грѣло, воздухъ ласкалъ, трава курчавилась и зеленѣла вездѣ, гдѣ только не соскребали ее, березы, тополи, черемуха распускали свои клейкіе и пахучіе листья, липа надувала лопавшіеся почки. Кромѣ галокъ, воробьевъ и домашнихъ голубей, по весеннему радостно готовящихъ ужъ гнѣзда, въ сады уже прилетѣла отлетная птица, скворцы занимали свои домики. Веселы были и животные, и люди, и въ особенности дѣти.

Было ясное, яркое весеннее утро, когда въ Таганской тюрьмѣ, въ коридоръ женскаго подслѣдственнаго отдѣленія, гремя ружьями, вошелъ конвой, и вахтеръ, растворивъ дверь одной изъ камеръ, потребовалъ Маслову.

– Готова, что-ль, франтиха? Собирайся! – крикнулъ онъ.

Изъ двери камеры, гдѣ ихъ было болѣе 10 женщинъ, вошла невысокая молодая женщина въ сѣромъ халатѣ, надѣтомъ на бѣлую кофту и бѣлую юбку. На ногахъ женщины были полотняные чулки, голова была повязана бѣлой косынкой, но такъ, что изъ подъ нея виднѣлись очень черные волосы, красиво обрамлявшіе бѣлый, гладкій, невысокій лобъ. Лицо у женщины было измученное и болѣзненное; немного подпухшіе черные глаза косили; но,168 несмотря на это, женщина была не лишена привлекательности, если бы не болѣзненная блѣдность и тупое,169 унылое выраженіе лица.

– Ну съ Богомъ! Часъ добрый, – сказала ей, провожая ее, высокая старуха арестантка.

– Спасибо, не давай же имъ сундучка трогать.

– Не дамъ.

– Ну, ну, маршъ! – крикнулъ вахтеръ.

Женщина вышла. Изъ сосѣдней камеры выведена была другая женщина. Въ мужскомъ отдѣленіи, внизу, вывели еще мущину, и ихъ всѣхъ троихъ свели въ контору и повели по улицамъ въ Кремль, въ Окружный Судъ.