Эдик. Путешествие в мир детского писателя Эдуарда Успенского - Ханну Мякеля

«Поскольку я знал теперь предмет порой лучше учителей, на уроках я ленился, спорил с учителями и прибавлял им седых волос».

Конфликт с учителями становился все острее, пока новый, подобный случайности поворот во многих смыслах спас Эдуарда и действительно изменил его:

«Директор школы был разумным и решил пуститься на необычный эксперимент. Он предложил мне стать пионервожатым у третьеклассников».

Для парня, вступившего в переходный возраст, идея смущающая. Но Эдуард согласился. Возможно, у него не было вариантов:

«Сам я был тогда в девятом классе. Мне нужно было научить ребят хорошему поведению. Я рассказал им, чего не разрешается делать: нельзя шляться по улицам без дела, шуметь, курить. Обучая их, я учился и сам. Порой я проводил с ними целый день: мы вместе катались на лыжах и ходили в театр. Самое забавное было то, что сам я не мог пойти с ними на представление, потому что мне не давали денег. Я приводил их в театр и поджидал их по окончании спектакля».

Запомнился и еще один эпизод. Однажды Эдуард с пионерами вместе катались на лыжах и пришли к обрыву. Один из пионеров, «маленький зловредный пакостник», по словам Эдуарда, вызвал своего вожатого на испытание храбрости: «Слабо тебе отсюда съехать вниз?»

Ну, кто из нас не попадал в подобную ситуацию?

Подстрекателей достаточно. И реакция подстрекаемого зачастую все та же: «Это мне, мне слабо?» А потом он бросается сломя голову вперед и ввязывается во что-нибудь дурацкое.

Эдуард тоже решил сделать именно так:

«Ничего не поделаешь. Пришлось. Кошмар! Вышло так, что я сломал одну лыжу. Но, пожалуй, самое интересное было то, что полкласса съехало вслед за мной с теми же последствиями».

Общая картина начала дополняться и пробуждающейся любовью:

«Мой энтузиазм в воспитании класса подогрела старшая пионервожатая школы (на этом посту могла быть только учительница), которая сказала, что поцелует меня, если мой класс станет самым примерным».

Валя знала, за какую ниточку дергать:

«В то время я ценил подобную награду выше всех Сталинских премий».

Даже в то время, хочется мне добавить.

Эдуард был вожатым в своем классе два года, и этот класс стал как конфетка. Но обещанную награду он не получил, потому что вожатая перешла в другую школу. Я нахожу в записях Эдуарда короткое предложение, которое констатирует в скобках: «Но мы с ней еще встретились». В более нежной атмосфере? — как звучат последние слова воспоминаний Казановы. Мое предположение он, однако, позднее весело отвергнет.

Более важным оказывается следующий вывод, к которому Эдуард сам пришел с годами:

«Очевидно именно эта возня с детьми сделала меня детским писателем».

Что еще Эдуард помнит о школе? Полученные им инструкции по воспитанию и то, что происходило, если эти инструкции советской морали соблюдались.

Ведь учителя подчеркивали своим ученикам, например, вот это: «Если только честно рассказать о плохом поведении школьных товарищей, это будет не донос, а воспитательный поступок».

Эдуард однажды поступил в соответствии с этим. В шестом или седьмом классе он наябедничал о дурных поступках ученика по фамилии Седов, о том, что тот хранит в парте спирт и стреляет из рогатки камнями в спину другим ученикам.

Седова наказали, но та же участь ждала теперь и Эдуарда. Во дворе законы школы уже не действовали — там господствовал свой, дворовый суд и своя практика: донос был доносом, и Седов имел таким образом полное право наказать Эдуарда по-своему.

Ситуация осложнялась тем, что вся семья Седова имела отношение к преступности.

Опять помогла случайность, даже две. Школа находилась во дворе дома Эдуарда, и путь до дому был коротким. Там он для начала был в безопасности. Но и дома он не мог оставаться до бесконечности.

Проблема разрешилась несколько неожиданным образом:

«Седов подкарауливал меня несколько дней. Но тогда меня спас другой уже почти полупреступник — Казаков. Он только крикнул Седову: «Успенского не трожь!» Это был непреложный приказ. А все из-за того, что я однажды неделю ходил к Казакову домой, когда он не появлялся в школе, беседовал с его матерью, уговаривал парня вернуться в класс и занимался с ним математикой».

Что, собственно, человек помнит о своем детстве, большие образы или мелкие детали? То, что действительно происходило, или же то, чего с возрастом хочется, и поэтому веришь, что оно и происходило? Об этом я часто спрашиваю себя, а теперь о том же следует спросить Эдуарда, а также его близких. Поэтому я осведомляюсь у Толи, найдутся ли такие люди, которые помнят хоть что-нибудь о детстве и школьных годах Эдуарда. Толя размышляет какое-то мгновение и находит одного ныне живущего. Виктор Приходов, чье имя мелькает также в осколках собственных мемуаров Эдуарда, ухватывается за мою просьбу и пишет два листа своих воспоминаний. И Толя — по своему аккуратному обыкновению — отправляет их наземной почтой мне.

По-прежнему доставка почты из Москвы может длиться все те же три, а то и четыре недели. Теперь, однако, дело уже не в цензуре и ее плохом знании языков и вообще грамотности, а в том, что инфраструктура бывшего и опять строящегося силового государства все еще в сильном упадке. Правда, почту принимают, ее регистрируют и обрабатывают, как вообще заведено на почтах. Я побывал в том отделении, которое находится ближе всего к Толе; оно имеет деловой и официальный и даже бюрократический вид. Но на этом продвижение письма или посылки часто останавливается. Куда-нибудь на большой склад отправление пожалуй все же доставят, в сортировочный центр, откуда кто-нибудь когда-нибудь возьмет его и положит в какую-нибудь корзину, которая в итоге попадет когда-нибудь куда-нибудь на платформу автопогрузчика, а оттуда когда-нибудь в автомобиль или в поезд или в самолет. И наконец, отправление попадет в Финляндию (по крайней мере, заказное). Но для меня медленность уже не имеет значения. Для быстрых дел существует электронная почта и телефон, а у добывания воспоминаний о детстве и юности Эдуарда нет графика, нет спешки, только потребность.

Так что, я, по сути дела, бываю приятно удивлен, когда через несколько недель получаю почтовое отправление, а в нем — напечатанная на старой машинке рукопись. В бандероли была неизвестная мне детская книга Эдуарда, а к ней прилагался кусочек мемуаров Виктора Приходова. Я уже успел совершенно забыть, что Толя обещал прислать и то, и другое.

Рукопись содержит литературные письма Эдуарда дочери Тане, с их помощью он рассказывает о своих школьных годах. Речь идет о своего рода романе в письмах. Воспоминания те же, о которых он уже написал и мне. А из мемуаров Приходова я узнаю, что та школа, в которую они вместе ходили, была первой, построенной в Москве за время советской власти. Называлась она просто — школа № 56, и то же школьное здание все еще на месте и служит по своему первоначальному назначению. Эдуард выступил даже на ее 80-летнем юбилее. Раньше это была школа только для мальчиков, сейчас, разумеется, нет. Здание хорошо сохранилось, и в своем роде все еще роскошное.