Кофе и полынь - Софья Валерьевна Ролдугина

— И никто не погиб?

— Только птицы, — качает Лайзо головой; взгляд у него меркнет. — Больше в небе никого.

Я опускаюсь на камень рядом с ним, невесомая, почти бесплотная. Мои печали и невзгоды кажутся теперь надуманными и легковесными. Личное горе всегда выглядит недостойным упоминания в сравнении с бедствием, способным унести множество жизней…

А потом я вспоминаю Мэдди, её дрожащие руки и лицо, мокрое от слёз.

И тоже начинаю говорить.

Лайзо выслушивает внимательно, хмурится. Моя история не нравится ему; когда я договариваю, лопается одно из зеркал — из глубины мутной поверхности проступает трещина с тем особенным щелчком, какой издаёт осколок льда, если бросить его в тёплую воду.

— Если бы Валх пытался убить кого-то из вас, то действовал бы иначе, — произносит он наконец. — Куда надёжней подослать сомнамбулу с револьвером.

Рассеянно киваю. Это правда. Моих родителей Валх погубил руками несчастной, сломленной женщины, Элси Тиллер, а ко мне ближе всего подобрался через безумного парикмахера. Уронить свечу на отсыревший ковёр — не слишком-то верный способ, тем более что я всё ещё была в кофейне, и к тому же не одна…

— Он хочет меня… запугать?

— Сломить, — соглашается Лайзо задумчиво, и лицо у него мертвеет, становится жестоким, точно он пытается поставить себя на место Валха, рассуждать и чувствовать так же. — Измучить ожиданием удара, ослабить… Но это не значит, что он не способен ни на что иное. И снова повторю: будь осторожнее; не уповай всецело на свои силы, ты их предела не знаешь, а он свои пределы изучал столетиями.

Прикрываю глаза, размышляя.

Леди Милдред могла нести на своих плечах, кажется, целый мир, но Валх изувечил и её. Отнял по очереди близких — всех, до кого смог дотянуться, медленно, жестоко. До последнего леди Милдред сохраняла ясный рассудок, так и не превратившись в марионетку Валха, чего он страстно желал. Но то страдание, которое она испытывала, переплавилось в болезнь, а болезнь пожрала её изнутри.

И вот теперь он кружит надо мной чёрной тенью, выискивает слабые места… Ищет способ сломать мою волю, превратить меня в свою служанку вместо Абени.

Ведь Абени стареет; она не бессмертна.

— Я буду осторожной, — обещаю негромко. И добавляю: — Он меня боится.

— Тем хуже, — отвечает Лайзо. — Потому что осторожным будет и он. И безжалостным.

Ещё одно зеркало трескается; кажется, моё время здесь истекает. Мы молчим; наши руки рядом, но не соприкасаются, и я не уверена, что вообще смогу дотронуться до него, если захочу…

Мои пальцы прозрачные, как стекло.

— Мать… мама не сердится? — спрашивает вдруг Лайзо, не глядя на меня.

Она плачет; ей больно.

Но ему я об этом, конечно, сказать на могу.

— Нет, не сердится, — улыбаюсь я мягко. — Но скучает. Твой подарок ей понравился.

— Хорошо, — эхом откликается Лайзо. — Если будет беда, иди к ней. Уж сделать простой оберег или сплести ловец снов ей по силам… Жаль, что я не могу быть сейчас рядом с тобой, — вырывается у него.

Я вспоминаю смертоносный туман, и две армии, и деревню, и дымки над трубами.

Всё-таки никто не погиб.

Чудо.

— Значит, ты нужен здесь, — говорю мягко и склоняюсь к его губам.

Он тянется навстречу…

И тут лопается ещё одно зеркало — и вместе с ним трещина рассекает башню.

Я очнулась за миг до поцелуя. Щёки у меня горели; на улице моросило, и воздух был таким влажным, что простыни и одеяла отсырели тоже.

— Возвращайся скорее, — прошептала я, утыкаясь лицом в подушку, чтобы согнать румянец. — Возвращайся, пожалуйста, живым…

По счастью, от неподобающих чувств не осталось и следа к тому времени, когда надо было спускаться к завтраку. По крайней мере, Клэр ничего не сказал. А может, он сам испытывал смущение после своей нечаянной исповеди накануне…

«А может, ему просто привычнее спать до полудня, — пронеслось в голове. — Он ведь даже говорил, что по утрам всегда пребывает в дурном расположении духа. И всё-таки встаёт пораньше, чтобы позавтракать вместе с нами».

Клэр украдкой зевнул, видимо, не удержавшись; я притворилась, что ничего не заметила.

Мы с Мэдди прибыли в кофейню за час до открытия, но в зале нас уже ожидал Эллис — как всегда, полный кипучей энергии… и немного голодный, несмотря на солидную порцию пирога, от которого к нашему приходу остались лишь крошки и корочки.

— Виржиния! У меня новости, одновременно хорошие и дурные. И у вас, похоже, тоже что-то есть, — и он взмахнул сложенной вчетверо запиской, той самой, что я отослала ему после разговора с леди Чиртон. — Я чудовищно тороплюсь, но побуду здесь ровно столько, сколько нужно, чтоб всё обговорить… Но сначала идите и выбраните вашего повара.

— Мистера Мирея? — встревожилась я. — Зачем? Он снова затевал с вами ссору?

Эллис закатил глаза:

— Хуже. Он не замечал, как я затеваю с ним ссору! Так что отругайте его для тонуса, ему полезно. Некоторые люди совершенно невыносимы, тем и ценны, а стоит им исправиться — и пиши пропало… И, если уж вы идёте на кухню, то не спросите ли мистера Белкрафта о кофе, который он мне обещал?

Полагаю, это был лишь предлог, чтоб остаться ненадолго с Мэдди наедине. Но я и так собиралась заглянуть на кухню, чтобы поприветствовать Георга. И Рене Мирея, разумеется, тоже; он не выглядел настолько подавленным, каким живописал его Эллис, но всё-таки держался чуть тише и скромнее обычного.

— Осенью никому не избежать хандры, а от тумана болит голова. В такие минуты я скучаю по дому, да! — ответил Мирей, как мне почудилось, не вполне искренне, когда я осведомилась о его здоровье. — Пустяки.

— Вам не снятся дурные сны? — осторожно поинтересовалась я.

— Не дурней, чем обычно… Но, ах, ваша забота согревает мою одинокую душу! — произнёс он, прижимая руку к груди.

Рука была испачкана в какао-пудре; на белой ткани остался коричневатый отпечаток, словно подсохшая кровь, прямо напротив сердца, и я с трудом подавила дрожь.

Георг же держался куда спокойней, чем несколько дней назад. О происшествии в кофейне он уже почти не заговаривал, точно усилием воли спрятав воспоминание в самый пыльный и дальний сундук. Зато ворчать стал, как и прежде, если не больше… Забрав у него кофе для Эллиса и для себя, я вернулась в зал.

— У меня попытались украсть посылку, которую граф Ллойд якобы приказал отправить ему перед смертью, — без предисловий сообщил детектив. Взгляд у него сиял торжеством. — И знаете что, Виржиния? Мы поймали их! Вернее, его. Увы, трофейного пленника пришлось передать «осам», но,