Проект "Веспасий" (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич

Солнце припекало уже по-летнему. Над полусонным царством городка звенели мухи. Трудно поверить, что это — столица некогда великой державы средних веков, Полоцкого княжества, нагибавшего соседей как ураган берёзу… А теперь — обычная уездная дыра с зияющими свидетельствами бедности после Мировой и Гражданской войны.

— Мало что изменилось, — сделал вывод Генрих. — Будто не две с половиной сотни лет минуло. Даже хуже стало.

Это было заметно в центре. Исчезли оба замка. Возвышенность сохранилась только вокруг Софийского собора, в XVII веке огороженная бревенчатой стеной с башенками, всё это кануло в лету, а если что-то и сохранилось — то фрагментами. Впрочем, к Двине они не поехали а, спросив дорогу у крестьянина, свернули вправо, к Свято-Ефросиньевскому монастырю. По сохранившимся сведениям, именно там хранился крест.

Обитель стояла на некотором удалении от города, на возвышении. Белокаменные строения храмов и колоколен окружали избы затрапезного вида, всё это великолепие опоясывал очень условный забор из почерневших брёвен.

— Монастырь — женский, — предупредил Глеб.

— Да знаю! И знаю также — Мари меня ждёт. И я — встречи с ней. А монашки не сексуальные. Сказки про них, что извелись без мужского общества — брехня. Туда идут мужененавистницы.

— Не только. К делу. Собор при монастыре должны быть открыт всем желающим. В том числе — паломникам издалека, там мужчины тоже, поклониться Кресту Ефросиньи и её мощам.

Взопрев в кожанках, и ведь не снимешь же — образ такой, они привязали лошадей к коновязи. Глеб отцепил саквояж с Библией и её недрагоценным содержимым.

Так и зашли в обитель. Действительно, внутри неторопливо шастали и женщины, и мужички-богомольцы. Достаточно импозантный Крестовоздвиженский собор обтекали стороной, направляясь в белокаменную церковь не в пример скромнее — Спасо-Преображенскую.

— Коробка с крестом переносится с места на место, — шепнул Глеб. — Может быть, и в главном соборе монастыря, и там. На какие-то праздники его отправляли в Софийский собор. А ещё могли увезти в Питер или Москву. Но вообще это всё по сведениям, сохранившимся до XXI века, как оно на самом деле было…

— Как было — сейчас узнаем.

Под церковными сводами стояла тишина, едва нарушаемая шарканьем ног по плитке пола, потрескиванием свечек перед образами, изредка — тихими разговорами. В основном молились про себя.

Темпонавты у входа стянули с головы кожаные кепки, перекрестились.

Верующие по одному проходили мимо золочёного контейнера, кланялись, крестились, шептали молитвы, прикладывались губами к его поверхности. Глеб и Генрих стали в очередь.

По крайней мере, реликвия ещё не была реквизирована.

И, как ни удивительно, в тусклом освещении и через стекло она смотрелась более похожей на поделку рижского ювелира, чем на белорусскую копию конца века — та была чересчур роскошной.

Конечно, напарники не лобзали контейнер, не бились лбом в пол и вообще были далеки от религиозного экстаза. Но когда отошли на десяток шагов, Генрих шепнул:

— Ты почувствовал?

— Ещё бы. Какая-та мощная энергетика прёт. Жутко даже. Не сравнить с нашим поленом.

— Ага… Аж есть захотелось.

— Обожди. Давай сначала найдём настоятельницу.

Вышли во дворик и спросили — как отыскать игуменью. Пожилая монахиня с абсолютно бесцветным лицом указала на деревянное одноэтажное строение позади Спасо-Преображенской церкви.

— Зачем вам матушка Елена? Проверяет послушания она, — сварливо произнесла старушка.

— Дело важное. Спасибо, сестра, — попробовал успокоить Глеб, но дама была не из тех, кто благословит или перекрестит спину.

Никаких изображений игуменьи Елены до следующего тысячелетия не сохранилось, сведения о её биографии — отрывочны. Погибнет, вероятно, в сталинских лагерях ещё до войны, но, как и любая другая информация о прошлом, это не точно. Оказалась строгой дамой, бледные губы стянуты в нитку, на носу очки в металлической оправе, совершенно асексуальные, в отличие от очков Мери, придававших ей некий шарм, в эту эпоху женщины вообще чрезвычайно редко что-то цепляли на переносицу. Лет сорок или шестьдесят — сразу не разберёшь. На голове — высокий чёрный головной убор, с которого спадает на плечи и на спину водопад чёрной ткани.

Женщина сидела за столом, заваленным бумагами, явно — хозяйственного назначения. Впрочем, слово «завал» не совсем точно передаёт обстановку. Документы лежали аккуратно, стопочками. Просто их слишком много.

Глеб без приглашения подтянул к её столу стул с высокой спинкой, взгромоздился на него и развернул мандат ВЧК.

— Я представляю отдел по борьбе с враждебной деятельностью церковников. Это Генрих Павлович, мой помощник.

— Чем же… деятельность святой обители враждебна русской революции? — откликнулась игуменья.

— Товарищи Ленин и товарищ Дзержинский считают, что церковь неправедно удерживает великие народные ценности — реликвии, золотые оклады икон, в то время как народ голодает. Так что, матушка, готовьтесь к реквизиции.

— Ленин… Дзержинский… Я не знаю этих мирян. Моё дело — божье. Содержать монастырь и храмы. Принимать паломников. Заботиться о сёстрах.

— Так никто не препятствует. Отдайте церковные ценности и молитесь себе на здоровье.

Её лицо помертвело. Дошло, наконец, до сознания страшное слово «реквизиция».

— Вы намерены забрать реликвии⁈ Но это же… Безбожно! Кощунственно! Гореть вам в геене огненной с вашими товарищами…

— Лениным и Дзержинским, — любезно подсказал Генрих.

— Матушка игуменья! Сами посудите. Советы официальной религией объявили атеизм. Православие — опиум для народа. Попы — такие же угнетатели народных масс, как помещики и капиталисты. В Бога большевики не веруют. Вы же, пусть отрешась от жизни мирской, не можете не знать главного!

Судя по документам, в том числе — о сделках монастыря с мирскими установлениями, игуменья совсем не оторвалась от грешной земли.

— Знаю. На Русь пришёл Антихрист. Бог послал нам это испытание.

— Вы примете его смиренно? Отдадите нам Крест Ефросиньи беспрепятственно?

Игуменья молчала, долго смотрела в пространство невидящим взглядом, потом перевела глаза на Глеба.

— Неправду глаголешь. Не из че-ки ты. И не из слуг Антихриста. Кто ты, раб Божий?

Глеб услышал, что Генрих натурально поперхнулся. Да и сам был не в своей тарелке. Священнослужителей они обманывать не умели. Это — факт, доказанный и бесспорный ещё по первой вылазке. Но как его раскусила матушка Елена? Ведь простая и во всём, не касающемся церковных дел, малообразованная баба. О событиях вне монастыря наслышанная минимально. Так что произошло?

— Если не из ВЧК, то откуда?

— То не открыто мне. Вижу лишь, когда человек распахивает сердце, а сердце не обманет, и его не обманешь. Или когда льётся яд лжи. Ты — другой. Не столь отвратителен, как пытаешься казаться с этим мандатом. Но и не правдивый. Говори как есть или уходи.

Вся заготовка разговора с вариациями что делать, если настоятельница уйдёт в глухой отказ, полетела под откос. А ведь предусматривали даже вариант — силой забрать коробку с крестом и тикать, отстреливаясь под ноги да поверх голов.

Глядя в блекло-серые и странно гипнотические глаза игуменьи, убившей своё женское начало под чёрным балахоном, Глеб вдруг почувствовал, что на примитивный грабёж не решится. Даже проваливая задание.

— Ты права. Скажу правду, но она более удивительна, чем любая выдумка. Мы — из будущего. Из две тысячи двадцать четвёртого года. Сто три года с сего времени. Я не соврал также, что большевики намерены конфисковать крест и всё мало-мальски ценное в монастыре.

Повисла пауза. Так, например, бывает, когда раковому больному сообщают смертельный диагноз и с ним прогноз: сколько осталось привычной жизни и сколько мучительной, и того, и другого — немного.