Полнолуние - Сергей Белошников

Правда, оно улавливало еще одно – легкое и неясное колебание.

Это покачивалась на воде плоскодонка. Лодка находилась на полпути между людьми и чудовищем: ему предстояло проплыть если не под ней, то совсем рядом. Но чудовище не среагировало на это легкое колебание, тем более что источником его не было живое существо. Гораздо больше монстра интересовали более доступные и беззащитные жертвы. Поэтому он целеустремленно направился в сторону купальщиков.

Двое беззаботных купальщиков, естественно, даже не догадывались об извивающейся смерти, которая бесшумно приближалась к ним в непроглядно мрачной глубине озера. Расстояние между монстром и пловцами неотвратимо сокращалось.

Люди уже подплыли к берегу и остановились, не вылезая из воды. Они не подозревали, что чудовище неотвратимо настигает их. В воде или на берегу – людей ждала неминуемая смерть.

До встречи с ней оставалось не больше двух минут.

Глава 16. СЕМЕНЧУК

Ну, бля, наконец-то!

Я отложил в сторону удочки и быстро, незаметно огляделся по сторонам. Что близко, что далеко – ничего подозрительного не замечалось. Не было ничего такого, отчего надо было бы немедленно линять. И не могло быть: я уже второй час, наверное, как пенек сиднем сидел в своей плоскодонке посреди Марьина озера. Как бобик, изображал из себя добропорядочного пенсионера-рыболова. А сам только дожидался момента, когда наконец можно будет приступить к делу.

На дальнем, западном берегу озера мигал огонек костра и слышались визг и смех. А любой звук будь здоров как отчетливо разносится над водой, особенно когда сумерки наступают и ветра нет. Я знал, что там расположилась гоп-компания туристов-малолеток. Веселятся, падлы, ханку от пуза жрут, скоро девок начнут мацать, детишков им по пьяни заделывать. Ну и хрен с ними. Они там гулеванили совсем далеко от меня – я даже фигур не различал; так, какое-то движение, пляски при луне. Я за этой бандой наблюдал на протяжении всего последнего часа – с той самой минуты, как они приползли на озеро. Их было человек шесть восемь – парни с блядями. Палатку поставили, костер развели, музыку включили. Конечно, я никак не думал, что сегодня кто-нибудь припрется на озеро на ночь глядючи. Потому как после того, что прошлой ночью старого гада-егеря замочили, – туда ему и дорога, суке принципиальной, – всю шелупонь малолетнюю родители должны были еще с вечера по домам загнать. А эти наверняка были не местные, из Москвы. Они появились – и слегка мне дело заветное попортили, гниды. Планы нарушили. Но лишь слегка – никакого облома не было. Москвичи ни хрена в наших делах не понимают, про меня слыхом не слыхивали; сделаю дело и тут же слиняю – ищи ветра в поле. Не могли эти пьяные говнюки помешать мне сделать то, что я задумал, ну никак не могли!..

А вот у южного берега, на который падали последние лучи солнышка, потихоньку-полегоньку уже скрывающегося за кромкой леса, я видел двух купальщиков. Не очень хорошо, но видел. Тоже, поди, пьяные: кто же сейчас купается? Хотя, с другой стороны, вода за день прогрелась, можно и окунуться. Это меня здесь, посреди озера, уже немного колотит – то ли от вечерней прохлады, то ли от мандража. Ну и хрен с ним. Так вот, эти двое паскуд сначала побарахтались в воде, в маленьком заливчике – там налим хороший по весне, в апреле, ходит, – а потом поплыли к берегу. И теперь почему-то остановились недалеко от берега по шею в воде. И чего они там делают?! Я давно уже их заметил. Еще когда они к заливчику пришли. И все ждал с нетерпением, когда, наконец, они выберутся на берег и уберутся восвояси, к разэтакой матери, скорее всего к костру, откуда наверняка и пришли. Нет, это точно пришлые психи: местные ночью на озеро не ходят.

Хотя в общем-то, конечно, и психи-купальщики, и туристы у костра маленько мешали моей задумке. Но ждать дальше не имело никакого смысла: еще минут пятнадцать двадцать, ну – от силы тридцать, – и я не то что рыбьей морды, собственного хрена не различу.

Надо было решаться – и я решился.

– Даже если и местные, ни хрена они меня не узнают, – пробормотал я себе под нос.

Знамо дело, все это я говорил больше для собственного успокоения, чем по правде. Потому что они обязательно услышат. А коли они все же местные, то если и не узнают – все равно услышат и догадаются, кто сделал. Могут стукнуть, в господа бога мать!..

Просто я малька бздел. А когда бздишь, да еще в одиночку, то сам себя разными словами стараешься взбодрить, вздрючить, чтобы очко не шибко играло. И я добавил, опять же сам себе:

– Далеко. Ни хрена они меня не узнают. Не успеют. Да и лодки у них нету никакой. Даже резиновой. Иначе давно бы уже плавали. И у ментов дела сейчас совсем другие.

Насчет лодки-то я был прав. И насчет ментов гадских, и всего остального – бухая компания малолеток сраных, что у костра плясала, точно была не местная. Местные-то все меня знают, как облупленного. Потому как родился я здесь, сам местный, алпатовский. Знают, что числюсь сторожем на лесоскладе – сутки через трое. Только на него уже два года никакого лесоматериала не привозят, потому как перестройка и капитализм все похерили к боговой матери. И фамилию мою – Семенчук – тоже знают, и имя, и отчество: Константин Терентьич. Правда, меня и в академпоселке, где я живу в развалюхе со своей старухой, и на станции, и в райцентре кличут только по прозвищу – Сема. Оно ко мне сызмальства прилипло, да так и не отлипло. Сема. Суки. А я им, паскудам, еще рыбу ношу, за полцены продаю. Где они в городе такой свежей рыбки да за такие гроши купят? Суки, одно слово – суки. Благодарят, когда рыбку берут, лыбятся, слова разные хорошие говорят, а сами за моей спиной, я знаю, издеваются.

Я сам как-то слышал. Продал клиентам рыбку, они расплатились, и я за калитку вышел. Но дальше не пошел, а остановился в тенечке и стал деньги пересчитывать, потому что рыбка-то была последняя из мешка. И услышал, как старая бабка Иванихиных – клиентов моих постоянных – со своей снохой стала мне кости мыть. И что, мол, маленького роста я, огарок, мол, какой-то. И что щуплый, и вид у меня неопрятный, и воняет. А какой у тебя будет вид и запах, коли ты с рыбой день-деньской возишься? Что, от тебя духами должно пахнуть, шанелью-манелью какой?.. Много чего я тогда услышал. И пью много, и глаза у меня, говорят, бегающие и бесцветные, как у ворюги, и вообще не глаза, а глазки. Так про меня говорили, будто я кабан какой, а не человек.

Суки позорные.

Я им после этого случая больше никогда рыбы не носил. Хоть и платили они мне раньше хорошо, не то что некоторые жмоты – те за лишние сто рублей удавятся. Да еще перед этим веревку у тебя в долг попросят.

Ну и что – я и сам знаю, что ростом да мордой не очень вышел. Уже пятьдесят четыре года знаю, промежду прочим. Глаза у меня, верно, маленькие, под белесыми выгоревшими бровями. Да, выгоревшими, потому что я целыми днями на воде. И чушка у меня поэтому докрасна загорелая. А сейчас еще и трехдневной щетиной вся заросла – недосуг мне было побриться. Да и не очень люблю я это дело. Не молодой уже – чего фраериться?

Нет, ну никак эти двое не собираются из воды выходить!

Да и хрен с ними. И я быстро полез в валявшийся на дне лодки старый рюкзак. Рядом с рюкзаком лежал большущий сачок на крепкой дубовой рукояти. А через борт плоскодонки свисал кукан, на котором болталось с десяток жирных карасей да окунишек. Это у меня так, для понта было сделано, для отвода нехороших глаз.

Копаюсь в рюкзаке, а сам краем глаза секу: психи-купальщики что-то делают, не выходя из воды на берег. А вот что именно – я отсюда разглядеть не могу. Банный день устроили, что ли, моются? Да что-то уж больно лениво.

Ништяк, щас они у меня встрепенутся.

Глава 17. АНДРЮША

Я почувствовал ногами плотное песчаное дно, перестал плыть и встал в рост. Алена по-прежнему была у меня на спине: ну, какая-то совершенно невесомая, я еле-еле ощущал ее вес.

Здесь, в пяти-шести метрах от берега, мне было по грудь. Я услышал легкий плеск, и Алена легко скользнула руками по моей спине, потом по плечу и вдруг, совершенно неожиданно для меня, оказалась прямо передо мной и крепко обхватила за шею. И я ощутил, как ее гладкое прохладное тело – все-все, как и тогда, на платформе, – плотно прижимается к моему телу. Но сейчас-то на нас никаких шмоток не было!

Я невольно поднял руки – а куда мне их девать-то было? – и осторожно обнял Алену за плечи. Кожа у нее была, как у русалки, честное слово! Я думал, она сейчас что-нибудь сделает, отодвинется или, еще чего доброго, по морде даст, а она наоборот: не только рук не убрала, но и еще крепче ко мне прижалась. Я совсем обалдел: ну напрочь ничего не соображаю! Что же мне делать? Сказать что-нибудь ей такое, небрежное? А что? Или промолчать? Не отталкивать же ее, в самом деле!

Тут слышу, она мне прямо в ухо шепчет: