Год рождения 1921 - Карел Птачник

— Я не помню, но, говорят, жилось хорошо.

Карел усмехнулся.

— Почему же тогда мой батя пять лет ходил без работы? А о кризисе ты не слышал, умник?

— Кризис был во всем мире, — вмешался Густа. — Из-за машин и всяких изобретений стало слишком много добра на свете, вот и пришлось остановить заводы.

— Слишком много добра? А почему же безработным во всем мире жрать было нечего?

— Ну, нет работы, значит и жрать нечего. — Густа сделал выразительный жест. — Покупать-то не на что, вот в чем дело.

— Так где же он, твой избыток добра?

— У Круппа был избыток. И у других фабрикантов и военных заводчиков тоже, — сказал Гонзик.

Кованда с удовлетворением прислушивался к спору, который сам затеял, потом потушил сигарету о койку и словно невзначай обронил:

— Интересно знать, сколько стоит одна зенитка?

Густа сказал, что, наверное, тысяч сто. Фера усмехнулся.

— Черта с два, — сказал он. — Знаешь ты, что это за работа — просверлить ствол? Сколько там операций, сколько людей возятся над этим подлым стволом, пока он попадет к солдатам? Нет, ручаюсь, сотни тысяч не хватит.

Ирка заметил, что самая дорогая штука на свете это авианосец. Одно такое судно стоит два миллиарда. Два миллиарда! О господи!

Фера вынул из чемоданчика карандаш и бумагу.

— А сколько стоит обыкновенная бомба?

Ребята приподнялись на своих койках и стали подсчитывать, сколько бомб сброшено при налете, который они только что пережили. Сколько бомб упало на Эссен, на этот маленький уголок Германии, и сколько их падает каждый день на Берлин, Мюнхен, Кельн, Дюссельдорф. Ирка объявил, что в каждый шрапнельный снаряд ставится часовой механизм. Швейцарцы, мол, поставляют Германии эти часовые механизмы, греют на войне свои нейтральные ручки. Фера предложил исходить из того, что на каждую сброшенную бомбу приходится пять выстрелов шрапнелей, Карел усмехнулся и сказал, что, даже если умножить на сто, этого еще будет мало.

А во сколько обходится четырехмоторный бомбардировщик, один из тех, что днем и ночью тучами летают над Германией? Кованда вчера насчитал триста штук, и это только одно авиасоединение, а их летело несколько. Пока они кружили над Эссеном, немцы сбили десять машин. Притом самолеты не сбросили ни одной бомбы, а зенитки бесновались целый час.

Ну и ну!

А сколько горючего сожрет такой самолет! Хорошей легковой машине требуется пятнадцать литров на сто километров, а танку — лишь на километр. А самолету? Сколько километров от Англии до Эссена? А до Берлина и обратно?

А ведь говорят, авиация — еще не самый дорогой род оружия. Самые дорогие — это крейсер, подводная лодка, авианосец. Сколько же военных кораблей у всех воюющих государств? Сколько у них самолетов, танков, автомашин, винтовок, орудии, бомб, минометов, револьверов, штыков, боеприпасов, пулеметов, комплектов обмундирования, полевых кухонь, лазаретов и черт знает чего еще!

Фера отбросил бумажку и опустился на койку.

— Не будь этих сволочных войн, люди могли бы работать от силы два часа в день, — сказал Кованда. — И жили бы, как в раю!

В комнату ворвался Гиль.

— Alles herunter! — орал он, срывая одеялах лежащих.

— Alles tip-top sauber machen! Лестницы, коридоры, комнаты, мыть, убирать. Los, los[48], все до одного!

— Спятил он, что ли? — сказал Карел. — Господин ефрейтор, мы же еще совсем не спали.

— Das ist mir Scheiß egal![49] — закричал Гиль. — Приказ есть приказ. Вы что, бунтовать?

Парни, громко ругаясь, слезали с коек.

— Спроси-ка его, — сказал Кованда Карелу, — чей это приказ?

— Это капитан приказал, герр ефрейтор?

Гиль стал в дверях, широко расставив ноги.

— Это я приказал, — ответил он тихо, глядя на Карела своими маленькими злыми глазками. — Капитан уехал в город. Считаю до десяти, — заключил он и передвинул поближе кобуру с револьвером.

— Eins, zwei, drei[50].

Олин схватил ведро, чтобы бежать за водой.

В этот момент в коридоре кто-то громко крикнул: «Вейс!»

Гиль схватился за пистолет, быстро обернулся и выглянул в коридор. Нигде ни души. Карел медленно подошел к Гилю.

— Вам нехорошо, герр ефрейтор? — вежливо осведомился он. — Вы побледнели.

Мирек, Кованда, Фера, Густа, Фрицек, Ладя, Пепик окружили их плотной стеной.

— Комнату протереть мокрой тряпкой или можно только подмести? — спросил Гиля Пепик.

Ефрейтор не ответил. Он молча стоял в дверях, челюсть у него отвисла, глазки налились кровью, кулаки были сжаты. Рядом, с ведром в руке, выжидательно медлил Олин. Наконец Гиль вышел из комнаты и хлопнул дверью.

Ребята не издали ни звука. Только Олин пошевелился и спросил:

— Идти, что ли, за водой?

— Ты осел! — отозвался Кованда.

3

Предприятия Круппа — сердце Эссена. В длинном ущелье, образованном многоэтажными заводскими корпусами, торопливо спешащие трамваи кажутся игрушечными, а гигантские трубопроводы — мостами, переброшенными через пропасть. За гигантскими стенами скрыты сила, жизнь, движение, хаос, напряженный труд, такой же титанический, как сами стены, как все эти трубы, конструкции, домны, шахты. Трамвай едет по бесконечной Альтендорферштрассе, и на каждой остановке видны зияющие ворота, они ненасытно поглощают поток людей в синих спецовках, в украинских папахах, польских платках, французских беретах.

Налет в ночь с 16-го на 17-е июня нанес сокрушительный удар Круппу. Рассыпалась мощная каменная громада, которая высилась как крепостная стена; даже станки из цехов кое-где выбросило на улицу, над обломками зданий торчат толстые трубы, цеха разнесены вдребезги, станки, краны, пушки, танки — все смешалось в кучу. Уже не чувствуется здесь силы и движения, осколки кирпичей хрустят под ногами людей, осматривающих разрушения, подобные чудовищным язвам на здоровом и чистом теле.

И все-таки старый Крупп не умер. Он более живуч, чем кажется с виду. Уцелевшие трубы дымятся, как и вчера, в громадном прессовочном цехе пульсирует жизнь, чуть подальше только что задули домну, в сборочных цехах, близ железнодорожной ветки, выбиты все окна, но там полно рабочих, шахтеры спустились в забои, а новый корпус танкового завода только что пущен в ход. Нет, старика Круппа не так-то легко положить на обе лопатки. Он еще твердо стоит на ногах, хоть и побит и ободран. Пятнадцать тысяч рабочих из организации Тодта брошено на ликвидацию разрушений.

Чехи работали на разборке развалин. Аварийные команды по пятидесяти человек отправили на наиболее пострадавшие участки предместья Дельвиг. На Просперштрассе нужно убрать обломки дома, загородившие проезжую часть улицы, починить мостовую, изрытую глубокими воронками, выкачать воду из затопленных подвалов и как можно скорее добраться до бункера. Во время налета летчик, видимо, целился в виадук, но промахнулся, бомба упала на усадьбу фермера Молиша, у которого рота брала молоко. Вся семья Молиша, хозяйка, дочери Эмилия, Анна-Мария и Труда, конюх Эрнст и другие батраки и батрачки, всего четырнадцать человек, остались под развалинами в хорошо оборудованном бункере, который от сокрушительного взрыва так сдвинулся под землей, что аварийная команда никак не могла найти его. А разыскать нужно было во что бы то ни стало, так как все еще оставалась надежда, что люди в нем живы. Спасательные работы шли медленно, и потому на этот участок срочно перевели всю роту.

День после налета выдался необычайно жаркий. Ребята работали полуголые. Пыль, вздымаясь клубами, покрывала их опаленные солнцем тела, лезла в глаза, садилась на волосы, серым налетом покрывала траву.

— Нечего и думать, что эти бедняки там, внизу, еще живы, — ворчал Кованда. — Хотел бы я знать, кто из них уцелел при таком ударе.

Иногда в городе слышались взрывы. Тогда рота на минуту переставала работать, парни выпрямлялись и, прикрыв рукой глаза от солнца, смотрели, где покажется знакомый столб дыма и пыли.

— Бомбы замедленного действия — самая подлая штука, хуже не придумаешь, — сказал Карел, тыча лопатой в кучу щебня. — Мало им, что ли, тонн бомб, которые взрываются сразу?

Мирек не разделял этого мнения.

— А по-моему, это неплохо. Представь себе, что одна такая бомба, а то и несколько, сброшена на завод. Люди туда боятся подойти, так что этот завод сразу не восстановишь.

— Будь это так, другое дело, — отозвался Гонзик. — Но насколько мне известно, в таких случаях немцы пользуются заключенными: посылают их обезвреживать бомбы и обещают за это сокращение срока.

После обеда Гиль увел пятьдесят человек в соседний квартал — срочно разбирать развалины мастерских трамвайного депо.

Трамваи во всем городе не ходили. Сотни трамвайщиков возились на улицах, снимали разорванные провода, убирали обломки сгоревших вагонов, ремонтировали мостовую и трамвайные пути. Железнодорожная связь тоже была нарушена, и почту привезли автобусы, окольным путем, через Мюльгейм. До семи вечера чехам пришлось выбирать инструмент, рулоны проволоки и рельсы, расчищать сортировочную станцию.