Девятый. Компиляция. Книги 1-6 (СИ) - Каменистый Артем

Если шторм вернется, то придется огромным черпаком горя похлебать. Или теми же бадейками…

Ни один человек даже в приступе самого необузданного гнева не назовет матийца сухопутной крысой. Все представители этого народа в той или иной мере жили морем, ведь на островах трудно найти место, с которого не получится разглядеть необъятный водный простор. Будто нива землепашца, он давал всем жителям архипелага пищу, но методы ее получения существенно разнились.

Батраки-фелты в предрассветных сумерках поднимали пестрые от декоративных заплаток паруса баркасов, чтобы успеть снять сети до пробуждения хронически голодных матийских бакланов, размеры которых потрясали взоры всех без исключения иностранцев, а обезьянья ловкость позволяла воровать улов, ныряя на огромные глубины и не запутываясь при этом. Затем рыбаки разворачивались к берегу, чтобы вернуться вечером и поставить снасти заново. И лишь непогода могла прервать этот круговорот.

Женщины общины эдемов, по легенде некогда сбежавшие с земель демов, за что и получили их название с приставкой отрицания, выходили в море уже после рассвета, зато возвращались на берег только к вечеру. Весь день они раз за разом погружались на дно с помощью просверленного по центру плоского камня на длинной веревке, собирая там моллюсков, съедобные водоросли, деликатесных кремово-розовых осьминогов и хитрющих матийских лобстеров, наотрез отказывавшихся забираться в ловушки из дубовых прутьев, как их северные сородичи. Мужья эдемок при этом занимались домашними делами и по очереди патрулировали зону добычи от любопытствующих, так и норовивших поглазеть на ныряльщиц. Учитывая, что последние работали в той же одежде, в которой появились на свет, желание неудивительное.

Несмотря на то что фелты, эдемки и прочие работяги составляли большую часть населения Матийских островов, славу архипелагу завоевали не они. Военный флот — вот ее единственный источник. Непобедимые корабли, способные в три вымпела растерзать эскадру из десятка демских галер, оставив от южан лишь перья ощипанной гордости на разбавленной кровью воде. Не зря южане ненавидели их до зубовного скрежета. Человек, схваченный с матийским мечом в руках, был обречен на мучительную смерть, даже если нога его никогда не ступала на землю островов.

Матийцы чтили родовитость, но еще выше у них ценились удача и личные способности. Те, кого Всевышний ими не обделил, имели высокий шанс стать первыми на палубе независимо от того, где родились — в лачуге бедняка или дворце аристократа.

Несмотря на столь серьезную конкуренцию, первым на палубе сумел стать Саед Макуратар аб Веллис из древнего рода Картарис. И сейчас, выслушивая поток брани со стороны Арисата, в которой «сухопутная крыса» было самым безобидным выражением, он ни на миг не изменил своему ледяному спокойствию.

Ему ведь не надо никому ничего доказывать — сама жизнь доказала, что он далеко не пустое место. Да, и ему доводилось совершать ошибки, но кто их не совершает? Оправдываться? В чем? В том, что случилось сейчас, нет его вины. Впустую кипятиться в ответ? Зачем? Это бессмысленно. И на кого прикажете кипятиться? На Арисата?! Бакайца, который море видел лишь с палубы примитивного пиратского струга и никогда не терял берега из виду?! Матийцев тоже обвиняют в пиратстве, и против такого обвинения не всегда есть что ответить, но помимо алчной заботы о добыче, у них имеется нечто более важное: честь, жажда славы и новых открытий, стремление к победе любой ценой и безразличие к собственной жизни, если ее требуется отдать ради блага Матии. А эти стервятники даже объединиться для совместного отпора не сумели, когда демы пришли на их острова с настоящей войной. Так и сидели в своих разбойничьих гнездах, откуда их выковыривали одного за другим, будто подгнившие ядра залежалых орехов.

И это сплошное недоразумение смеет обзывать матийца сухопутной крысой? Даже не смешно…

Бакайцы легко вспыхивают и так же легко гаснут. Вот и сейчас, накричавшись до хрипоты, Арисат, обескураженный непоколебимым безмолвием Саеда, выдал почти нормальным голосом:

— И что ты теперь собираешься делать, пес матийский?

Капитан ответил без паузы, будто только и ждал этого вопроса:

— Для начала надо выпить.

— Что?! Ты, объедок селедки, и твои люди!.. Нет! Не люди! Черви, которых зачали шлюхи от вонючих козлов, а роды проходили в куче перепревшего навоза, проворонили нашего адмирала, нашего стража, сэра Дана! Он был на твоем корабле, а теперь его здесь нет! И после всего этого ты говоришь, что собираешься выпить?!

— Да, я сказал именно это.

— Гореть тебе в аду на самом медленном огне! Тогда и мне прикажи налить!

— Глонарис, принеси-ка нам чего-нибудь покрепче воды.

— Насколько покрепче?

— Намного, Глонарис, намного…

Корабль был перегружен сверх всякой меры, как команда, так и пассажиры большей частью толпились на палубе, и сейчас не один десяток глаз внимательно наблюдал за ссорой капитанов и началом того, что могло вылиться в офицерскую попойку. А чем еще заниматься командованию, потерявшему своего адмирала? Логика моряка и сухопутного человека во многом противоречат друг дружке — никто здесь даже мысленно не посмеет упрекнуть Саеда. Матиец не впал в бездействие — он, похоже, собирается пьянствовать, а здесь это уважаемое занятие, тем более при таких обстоятельствах.

Потеря адмирала, мертвый штиль, последовавший после жестокого шторма, в котором сгинули четыре корабля. Судьба их до сих пор неизвестна.

Как и адмирала.

Так почему бы не запить?

Верный Глонарис выбрался из каюты, держа в руках оплетенную бутыль. Со звонким «чпок» отточенным движением выдернул пробку, нюхнул содержимое, отчего его длиннющий нос мгновенно налился подозрительной краснотой, и начал наливать в бокалы, поставленные на бочку. Звук разбивающейся о стекло струйки алкоголя сработал будто заклятие чернокнижника. Только вместо вызова демона из преисподней появилось нечто иное. Упитанный попугай изумрудно-зеленого окраса со взглядом наглее, чем вся наглость человечества, спикировал с вершины мачты, где укрывался последние часы и всем своим видом демонстрировал высшую степень презрения к человечеству, уселся на край бочки, пересчитал бокалы и голосом трактирного пропойцы озвучил претензию:

— Мы ведь на троих договаривались сообразить!

— Это можно, — кивнул Саед. — Но для начала надо решить кое-какой вопрос.

— Ну так выпьем, и сразу за работу, — попыталась увильнуть от дела ленивая птица.

— Выпьем, и не единожды, но только после работы.

— Ну и чего тебе от меня понадобилось, глист сортирный?

— Совсем немногое. Мы, знаешь ли, не можем понять, где сейчас находится сэр страж, и…

— Ох и дуралей же я! — воскликнул Арисат, хлопнув себя по лбу. — Из-за всего этого позабыл, что умная птица чует стража издали!

— Вот и я о том же, — не обидевшись на перебившего, продолжил Саед. — Скажи мне, мудрая птица: в какой стороне нам следует искать сэра Дана?

Попугай посмотрел на один бокал, затем на второй — и, с трудом оторвав затуманившийся от переполнявших его желаний взгляд, уставился на Саеда и хрипло выдал:

— Тут все плохо. Совсем плохо. Ни зги не видать. Туман и метель одновременно, хоть коней заворачивай.

— Ты не знаешь, где страж?

— Плохие края, народец жаден и злобен. Ноги надо уносить, покуда за шею не повесили.

— Плохие… Ты имеешь в виду, что мы в Проклятых водах?

— Да все это море трижды проклято, — буркнул Арисат.

— Дурачок-то правду говорит, — поддакнул попугай.

— Сам такой, петух крашеный. Саед, возле сильной погани у него, бывает, чутье иначе работать начинает, а после того как выпьет много, и вовсе ничего не замечает. Наверное, в проклятых местах даже пропажа нюха может случиться. Вот как здесь.

— Все это море не совсем обычное, но до этих пор никто не говорил, что у птицы снизилось чутье.

— Необычное?! Да тут одни острова поганые чего стоят! Не видал разве таких?! Вы, матийцы, любите о них трепаться.