Адептус Астартес: Омнибус. Том II (ЛП) - авторов Коллектив

— Я с пониманием отношусь к сложностям твоего положения, но это лишь первая неделя осады. Дальше будет только хуже. Мы все будем спать еще меньше и работать еще больше. Я понимаю, как ты надрываешься, но ты не единственный, кто страдает. Ты, по крайней мере, точно проживешь дольше многих из нас. У меня мужчины и женщины на улицах сражаются и умирают за каждый дом, чтобы ты мог продолжать жаловаться на мою несправедливость к тебе. У меня под командой сотни тысяч горожан, столкнувшихся с самым большим вторжением ксеносов, которое когда-либо видел мир.

— Сэр. — Магерн перевел дыхание. — Я буду…

— Ты заткнешься и дашь мне закончить. У меня целые взводы мужчин и женщин оказались за линией фронта, и они, без сомнения, разрублены на куски топорами кровожадных тварей. Целые танковые дивизии простаивают без топлива из-за сложностей поставок в секторах, где идут боевые действия. У меня титан класса «Император» стоит на коленях, потому что его командир была слишком разгневана, чтобы думать головой. У меня город окружен огнем, и его жителям некуда бежать. Десятки тысяч солдат, погибающих, чтобы предотвратить приближение врага к магистрали Хель, — люди умирают за дорогу, почтенный представитель профсоюза докеров, потому что, как только твари доберутся до главной артерии города, все мы умрем куда быстрее.

Я ясно выражаюсь, когда говорю, что, понимая твои трудности, я так же ожидаю, что ты их преодолеешь? Мы поняли друг друга? Больше к этой теме не придется возвращаться?

Магерн, судорожно глотнув, кивнул.

— Хорошо, — улыбнулся Саррен. — Отлично. Что ты можешь сделать?

— Я… поговорю с бригадирами, полковник.

— Благодарю за понимание, Томаз. Ты свободен. А теперь, кто-нибудь, установите связь с реклюзиархом. Мне нужно знать, насколько он близок к тому, чтобы титан вновь пошел.

Гримальд стоял перед искалеченной Зархой.

Спокойный негромкий гул его брони прерывался раздававшимся время от времени механическим жужжанием. Какая-то внутренняя система, соединявшая силовой модуль с доспехом, работала неправильно. Шлем-череп с серебряной лицевой пластиной был залит кровью ксеносов. Левое колено доспеха щелкало при движении, внутренние системы нуждались во внимании ремесленников ордена. Там, где с наплечников свисали написанные клятвы, броня была обожжена, керамит местами покрылся трещинами.

Но он был жив.

Артарион выглядел столь же потрепанным. Теперь, когда орки были наказаны и покараны за свое кощунство, остальные рыцари остались в соборе наверху.

— Мы зачистили твой титан, — процедил Гримальд. — А теперь вставай, принцепс!

Зарха плавала в молочных водах, не слыша его. Казалось, она утонула.

— Ее поглотил «Герольд Шторма», — тихо произнес модератус Кансомир. — Она была очень стара и многие годы подавляла своей волей сердце титана.

— Она еще жива, — заметил рыцарь.

— Только плоть, и то ненадолго. — Казалось, необходимость объяснять причиняла Кансомиру боль. Его глаза были красными, с черными кругами. — Машинный дух «Императора» намного сильнее любой души, какую вы можете представить, реклюзиарх. Эти драгоценные машины являются отражениями самого Бога-Машины. Они несут Его волю и Его силу.

— Ни один машинный дух не сравнится с живой душой, — прорычал Гримальд. — Принцепс была сильной. Я чувствовал это в ней.

— Вы ничего не понимаете в метафизике здешней работы! Кто вы такой, чтобы читать нам нотации? В конце концов, именно мы связаны с сердцем титана! Вы здесь никто… Чужак!

Гримальд повернулся к членам команды, сидевшим в контрольных креслах. Суставы его разбитой брони угрожающе взвизгнули.

— Я проливал кровь для защиты вашего титана, как и мои братья. Вас бы вырвали из ваших тронов и погребли под обломками, не спаси я ваши жалкие жизни. Если ты еще раз назовешь Храмовника никем, я убью тебя на месте, человечишка. Ты сам ничто без своего титана, а он живет лишь благодаря мне. Помни, с кем говоришь.

Команда обменялась встревоженными взглядами.

— Он не хотел вас оскорбить, — промямлил один из техножрецов через имплантированный в лицо вокс-передатчик.

— Мне все равно, чего он хотел. Меня интересует то, что есть сейчас. И здесь. Заставьте титана двигаться.

— Мы… не можем.

— Все равно сделайте это. «Герольд Шторма» должен был идти вместе со Сто девяносто девятой танковой дивизией Стального легиона еще час назад, но из-за отсутствия поддержки им приходится отступать. Хватит медлить. Возвращайтесь в бой.

— Без принцепса? Как мы можем это сделать? — покачал головой Кансомир. — Она ушла от нас, реклюзиарх. Стыд, ярость поражения. Мы все чувствовали, как титан ворвался в нее. Ее разум соединился с единством всех предыдущих принцепсов, объединенных в сердце титана. Ее душа похоронена, и тело тоже должно быть в могиле.

— Она жива, — угрожающе сузил глаза рыцарь.

— Пока что. Но именно так умирает принцепс.

Гримальд повернулся к жидкому саркофагу и неподвижной женщине в нем.

— Это неприемлемо.

— Но это правда.

— Тогда, — прорычал реклюзиарх, — правда неприемлема!

Она плакала в тишине — так, как кто-то плачет, когда совершенно одинок, когда нет опасения, что его увидят или услышат, и нечего стыдиться.

Вокруг нее было абсолютное ничто. Ни звука. Ни движения. Никаких цветов. Принцепс плавала в пустоте, где не было ни холода, ни жара, ни направления, ни ощущений.

И она плакала.

Когда она секунду назад открыла глаза, то ощутила, как от страха по спине прошла дрожь. Она не знала, кто она такая, где она и почему она здесь.

Воспоминания — обрывочные, вспыхивающие образы, которые все же сохранились в ее сознании, — были из сотен миров и сотен войн, сражений, которых Зарха не могла припомнить.

Хуже всего то, что все они были запятнаны чувствами, которых она сама никогда не переживала, — нечто нечеловеческое, резкое, зловещее… что-то среднее между экзальтацией и ужасом. Она видела в памяти эти моменты и чувствовала легкое присутствие эмоций других существ вместо своих собственных.

Это как тонуть. Тонуть в чужих снах.

Кем она была раньше? Имеет ли это значение? Зарха скользнула глубже. То, что оставалось в ней от нее самой, начало ломаться и исчезать. Такова цена за спокойную, безмолвную смерть.

А затем раздался голос и все испортил.

— Зарха, — промолвил он.

Со словом пришло слабое понимание, осведомленность. У нее, оказывается, есть ее собственные воспоминания — по крайней мере, были когда-то. Внезапно стало казаться неправильным, что у нее нет доступа к ним.

Пока Зарха медленно восстанавливалась, возвращались воспоминания. Войны. Чувства. Огонь и ярость. Инстинктивно она вновь оттолкнулась, готовясь глубже погрузиться в ничто. Что угодно, только бы избежать воспоминаний, принадлежавших другой душе.

— Зарха. — Голос следовал за ней. — Ты поклялась мне.

Вернулся еще один слой осмысления. Внутри откровений были ее собственные чувства, ждущие, чтобы она обратилась к ним. Сильнейший чувственный шторм воспоминаний чужого разума больше не ужасал ее. Он вызывал в ней гнев.

Ее не победить так легко. Никакие воспоминания фальшивых душ не должны так воздействовать на нее.

— Ты поклялась мне, — промолвил голос, — что придешь.

Принцепс улыбнулась в пустоту, поднимаясь из нее теперь, словно воспарявший ангел. Воспоминания «Герольда Шторма» набросились на нее с обновленной силой, но она отмахнулась от них, словно от листьев на ветру.

Ты прав, Гримальд, ответила она голосу. Я поклялась, что приду.

— Так поднимайся, — потребовал он, колючий, ледяной и сердитый. — Поднимайся!

Встаю.

Голос раздался без предупреждения, вырвавшись из вокса в гробу:

— Встаю.

Члены команды вздрогнули от этого звука, побелевшими пальцами вцепившись в подлокотники кресел. Только Гримальд не пошевелился, оставаясь лицом к лицу со стеклянным резервуаром, пристально вглядываясь в молочные глубины сквозь окровавленную маску-череп.

Зарха вздрогнула и затем подняла голову. Она медленно огляделась вокруг, и аугментические глаза наконец остановились на рыцаре.

Обломки скатились лавиной, вновь поднялось пыльное облако, когда были отброшены обломки обрушенных зданий. С громоподобным ревом суставов и клацаньем множества клапанов в металлических костях «Герольд Шторма» мучительно поднимался.