Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

посмотрел… Я не смогла… не смогла… Да, медик! Но это ведь не безымянный труп в анатомическом театре, а Асенька! Он сказал, что дышит, но трогать не велел. Тотчас к вам отправил. Лучше вы… лучше к вам…

– Ну вы даете, гражданочка! – вскипел Грених, дивясь трусости медички и странному решению Плясовских. – Чему вас только учили?

Раздалось заветное и спасительное «пр-руу», кобылка встала у калитки. Грених соскочил со ступеньки и бросился в дом. Вода еще не вся впиталась в почву, на дорожке всюду распростерлись лужи, отражавшие утреннее небо. И что-то заставило Константина Федоровича остановиться, глянуть за плечо.

С облучка коляски соскочила Майка, засунула руки в карманы штанишек, оттопырив полы пальто, и деловито прошагала мимо Грениха. Ее ботинки энергично опускались в черную гладь луж и столь же энергично поднимались, тянули за собой длинные нити струй дождевой воды, носком она старалась подцепить мокрые листья и подбросить их повыше. Она вышагивала, как солдат, нарочно высоко поднимая ноги, чтобы кругом было больше брызг.

– Что ты здесь… – начал Грених с придыханием и закашлялся, не договорив.

– Я с тобой.

– Детям нельзя. Я к пациенту.

– Я – будущий пионер, мне можно, – вскинула руку ко лбу и исчезла за застекленной дверью веранды.

Но там ее за ухо поймал Плясовских. Грених успел добежать до крыльца и увидел, как этот приземистый, широкоплечий лапотник в серой гимнастерке едва не поднял девочку над полом и громко отчитывает. И тут такое негодование обуяло Грениха. Он ворвался на веранду и со всего размаху хлопнул дверью.

– Оставьте ее, – не разжимая стиснутых челюстей, прошипел профессор. И так страшно глянул на милиционера, что тот мгновенно исполнил его просьбу. Майка прижала руку к уху, другой показала Плясовских кулак и бросилась в утопающую в цветах и гербариях гостиную.

Под красноречивым, испепеляющим взглядом профессора милиционер, не зная, куда себя деть, отодвинулся, покорно давая дорогу. Сзади подоспела и Офелия. Она замерла в недоумении в дверях, когда профессор осадил начальника милиции, и не решалась войти. Озадаченная грозным видом одного и недоуменным выражением лица другого, чуть приблизилась, но ничего не сказала. Не стала и о ребенке, соскочившем с облучка, спрашивать, тотчас поняв, что он с Гренихом. Молча указала путь через гостиную к спальням и тихой тенью скользнула следом.

Майка встретила Грениха в комнате Аси, демонстративно встала рядом с отцом полноправной хозяйкой ситуации. Поняв, что профессор действует принципиально наперекор милиционеру, почувствовала себя вольготно.

– Меня обижать нельзя, – шикнула девочка начальнику милиции. – Когда я реву, в мире происходят катастрофы. Видали, какой вчера был дождина? Так это все я – за папку переживала.

Грених уже шагнул за порог, когда голос Майки заставил его бросить взгляд на нее. Увидев недоуменно-опешившее выражение лица милиционера, он внутренне усмехнулся. Плясовских еще не видел, как Майка одним ударом каблучка ломает дилижансы.

Комната девушки, из которой, видно, по совету профессора вынесли все горшки с цветами, казалась теперь пустой и неуютной и к тому же вся была перепачкана в грязи. Разводы на обоях, комья глины на ковре, на простынях в цветочек, даже на письменном столе с книгами. Но подоконники, теперь уже без адениума, были чисты – следов никаких Грених не обнаружил. Рамы наглухо заперты изнутри, отпечатки грязных прикосновений лишь по ту сторону стекла. Стало быть, негодяй проник через дверь. И коль так в комнате насорил, то на пути своем тоже должен был оставить признаки своего вторжения. Но ничего такого Грених не встретил… Странно.

Ася лежала недвижимо на боку на кованой складной кровати, лицо отвернуто к стене. Грених осторожно отбросил с нее одеяло – сорочка в крови и чуть задрана так, что видны бедра и красный след выше колена. Рана на затылке не кровоточила, кровь запекшейся коркой алела в светлых, спутанных волосах, стало быть, удар нанесен часов шесть-восемь назад. Он быстро ощупал череп – предмет, которым нанесли удар, не задел ни кости, ни крупных сосудов. Некто просто оглушил девушку, хоть, конечно же, нельзя отрицать вероятности возможных внутренних повреждений в самом веществе мозга. Грених вынул электрический ручной фонарик, очень аккуратно касаясь лица, оттянул вверх веки, проверил зрачки. Те, слава богу, тотчас отозвались на яркий свет, мгновенно сузившись. Потом опять прощупал череп.

– Нет перелома, – констатировал он и, убрав, фонарик в карман плаща, выпрямился, испытывая странное чувство неловкости перед необходимостью осматривать ее тело под пристальными взглядами вдовы, милиционера и любопытного старика. Грених оглянулся, спросил, почему по дому подобного беспорядка нет и как же преступник проник в спальню. Офелия пунцово покраснела и еле слышно пролепетала, что с самой веранды тянулись следы, но она их убрала, не успев только в спальне племянницы прибрать…

– А зачем вам? – тотчас вскинулась она. – Простите, не понимаю. Нельзя на коврах такую грязь оставлять, нипочем потом не выведешь.

– Когда только вы успели? Я ж говорил, ничего не трогать! – нахмурился начальник милиции.

– Странная вы, товарищ Кошелева, – сквозь зубы процедил Грених. – Племянницу помирать оставили и бросились полы мыть?

– Не имеете права меня отчитывать! – вскипела Офелия, обняв себя руками и отшатнувшись к стене. – У меня горе, и голова кругом, я… действовала в состоянии прострации. Я полгода стажировалась в больнице, и там мы только и делали, что полы драили. Вот и сработал инстинкт. И потом, ковры жалко ведь… здесь такое было!

Профессор недоверчиво оглядел вдову, невольно вспомнив, какой она явилась в столовую, вспомнил ее розовые чулки, бойкий отстук каблучков, пунцовую помаду, модную шляпку. Швабра и тряпка ей были совершенно не к лицу.

– Ну хоть девушку трогать не стала, и то хорошо, – подал голос Плясовских. – Ты ж погляди, студентка, сколько здесь следов, все они как буковки, как строки некой тайной летописи, поведать о многом способны.

– Я не студентка, товарищ Плясовских, – отчеканила она с вызовом.

Грених сжал зубы, этот скандал над безжизненно лежащей Асей порядком уже осточертел. Что милицейскому, что вдове было будто наплевать на ребенка, один все протоколами был занят, другая жалела ковры. С неохотой он отогнул ворот сорочки. На плечах, на боку Аси вздулись чудовищные волдыри – красные с желтой жидкостью, проглядывающей сквозь тонкую кожу. Ожоги имели довольно четкую границу в виде растопыренных человеческих ладоней правой и левой руки с неестественно длинными пальцами. Грених осторожно перевернул ее на спину, увидев ожог и на помертвевшем лице – на щеке. Потянул тесемки у горла – кожа вздулась на шее, на животе.

– Черт, – слетело с языка. Грених поморщился, убирая с ее лица налипшую спутанную прядку. Длинные,