Что пропало - Кэтрин О'Флинн

Это больное место. У него синдром. Оно меня достает. То ли запах, то ли освещение, то ли музыка — не знаю. Всегда чувствую, что подступает мигрень… тошнит, а потом возникают эти чувства — теперь уже я их знаю. Знаю, что они ненормальные. Я больной человек в больном здании. То, что узнал, — это первый этап, но толку мало от того, что узнал, если быстро отсюда не уберусь. Музыка разрывает мне голову. «Эм Пипл», будь они прокляты, — от них мне хочется кого-нибудь удавить. Хоть бы этот засранец убрался. С удовольствием подошел бы и растоптал ему башку, чтобы перестал ухмыляться вслед каждому проходящему идиоту. Я видел его на улицах. Он там никто, ноль без палочки. Вот почему здесь пакостное место — здесь он думает, он кто-то, и хочется показать ему, что он никто.

У нее еще пять минут, а потом все об этом узнают — я уже выхожу из себя. Дьявол, что за зрелище? Почему здесь столько жирных гадов? Их нельзя выпускать в город. Меня тошнит от них. Прутся к киоскам, покупают сало, запихивают через маленькие ротики в свои раздутые тела. Толстые, уродливые, глупые — все до одного. Что за рожи?! Кошмар. Как свиньи в говне. Господи, пулемет бы сюда. Блядь, где же она? Сколько платьев можно примерять? Думает, мне не все равно, что на ней надето? А может, это не для меня. Черт, иногда подумаешь, как она в «Бритиш оук» сует себя в лицо каждому мужику, протискиваясь к дамской комнате… Иногда думаю, что она со мной только в наказание. Она мне наказание за все плохое, что я сделал.

О, черт, этот засранец заболтал какую-то девку, и она повелась — вот до чего все неправильно. Я закрываю глаза.

Поторопись, ради бога. Мне очень плохо.

31

Эд подпрыгивал на полу пустой гостиной. Напрыгавшись, он лег и приложил ухо к лакированному полу. А сейчас радостно простукивал стены. Лиза ума не могла приложить, зачем он это делает. Она была уверена, что он и сам не знает.

Ей было нехорошо. Все в квартире было новехонькое, а запах пластика и пыли напоминал о летних поездках на заднем сиденье отцовской машины, когда она была ребенком. Внезапно вспомнился вкус размякшей от жары фруктовой конфеты, и ее затошнило.

— По-моему, все довольно основательно, Лиз, — сказал Эд.

Лиза остановила на нем долгий взгляд. Откуда что берется? Она никогда не видела его таким оживленным.

Он взял распечатку риелтора.

— Не могу оторваться от этого: «Абсолютно новая квартира-люкс в превосходно отстроенном здании для жизни вблизи воды и в нескольких сотнях метров от делового и торгового центра „Зеленые дубы“. Большая главная спальня с прилегающей ванной комнатой. Полностью оснащенная кухня с первоклассным оборудованием, соединенная с жилой/столовой зоной. Балкон с великолепным видом на канал».

Лиза стояла на маленьком железном балкончике и смотрела на чемодан, плывущий по маслянистой воде канала. Зрелище было невыразимо зловещее.

— Мы точно потянем. Представляешь, жить здесь! Но мы можем. Если ты получишь работу в «Фортрелле», это вообще будет пара пустяков. Конечно, туда придется ездить, но ты же сама сказала, что не хочешь жить рядом с работой.

Лиза старалась сосредоточиться на чемодане и не думать о том, каково это будет — жить в тени одного торгового центра и по два часа в день ездить на работу в другой. Чем дольше она смотрела на чемодан, тем больше пугалась нарастающего позыва броситься вниз. Чтобы прогнать головокружение, она стала смотреть на горизонт. Вдали был виден шпиль Дома друзей36 — викторианское кирпичное здание выделялось среди серых параллелепипедов. Она была там однажды лет в шесть или семь. Мама повезла ее в город за покупками. Лиза ясно помнила, что на ней была оранжевая водолазка. Она ей всегда нравилась, но в этот день она надела ее впервые с тех пор, как мальчишка из класса сказал, что она в этой водолазке — «отпад». Это было глупое замечание, и никто не засмеялся, потому что вид у нее был не отпадный («отпадные, по-моему, не ходят в джинсах, Джейсон»). Так или иначе, Лиза больше не хотела ее носить. К ним подошла женщина с большим блокнотом и заговорила с мамой.

Потом она наклонилась и сказала:

— Здравствуй, Лиза. Мама говорит, что ты, может быть, любезно согласишься ответить на несколько наших вопросов. В них ничего страшного нет. Это не тест. Мы просто хотим, чтобы ты попробовала новый десерт и сказала, вкусный он или нет.

Мама повернулась к ней и объяснила:

— Это исследование рынка.

Лиза понятия не имела, что это значит. Она представляла себе, как кто-то что-то ищет среди ларьков с фруктами и овощами, а кругом кричат мужчины в полиэстровых куртках.

Женщина привела их в большой зал в Доме друзей. Там было накрыто много длинных столов, за столами там и сям сидели дети и ложками ели какой-то цветной десерт. Он был похож на бланманже. Бланманже давали в школе, и Лиза его ненавидела. Она сообразила, что мама этого не знает, потому что дома его никогда не ели.

Мама почувствовала, что Лиза сжала ей руку, и сказала:

— Ты не рада? Не рада попробовать такие красивые десерты?

Женщина вернулась к ним с чем-то розовым в пластмассовой вазочке. У Лизы вспотел лоб. Она старалась сохранять спокойствие. Ей и раньше приходилось есть невкусное. Один раз у бабушки она взяла печенье с апельсиновой начинкой, приняв его за простое шоколадное. Пришлось притворяться, что в сочетании черствого бисквита, апельсинового джема и горького шоколада нет ничего противного, покуда бабушка не отвернулась и не появилась возможность засунуть гадость в карман. Сейчас приходилось быть мужественной, приходилось быть вежливой.

— Ну, попробуй, Лиза, и скажи нам, понравилось тебе или нет.

Она зачерпнула кончиком ложки и поднесла ко рту. Это было отвратительно, в точности то же, что в школе, только еще с каким-то странным рыхлым комком. Лиза набила полный рот, проглотила, съела еще ложку, чтобы поскорее покончить с этим, и отодвинула вазочку.

— Приятное, — сказала она, сморщившись. Она взяла стакан с водой и залпом выпила половину.

— И это все? — спросила мать. — Приятное, и только?

— Приятное, спасибо, — сказала Лиза.

— Тебе понравилось, да? — спросила исследовательница рынка.

Лиза замялась: сказать «да» — дадут еще, но она видела, что женщина намерена нести вазочку.

— Приятное.

— Какую отметку поставишь ему из десяти?

Лиза подумала, что надо поставить хорошую.

— Восемь.

— Восемь? Это хорошая, да?

— Да. Спасибо, — повторила Лиза.

Женщина улыбнулась и убрала вазочку. Лиза поднялась, чтобы уйти.

— Что ж, посмотрим тогда, лучший ли это из пяти ароматов. Хорошо?

Это был ужасный, бесконечный день. С подачей каждого нового и почему-то еще более противного десерта Лиза хваталась за ребро стола. Не отклоняясь от «приятного» и «восьми», несмотря на разочарование рыночной исследовательницы. С каждым разом ела все медленнее, несмотря на нетерпение матери, стремившейся домой. Она была вежлива, делала то, что, казалось ей, от нее ожидают, и все оказалось неправильно.

До нее дошло, что Эд говорит о спортивном зале в подвале. Она посмотрела ему в глаза.

— Мне не нравится.

— Что, спортзал?

— Квартира… она мне не нравится.

— Слушай, Лиза, уже поздно…

— Подожди… это не все. Я не люблю тебя, Эд, никогда не любила. — Выговорить оказалось легче, чем она думала. — И ты меня не любишь. Не уверена, что даже нравлюсь тебе. Что мы делаем? Перед кем притворяемся?

— Как ты можешь так говорить?

— Потому что это правда, и если мы не скажем сейчас, будет еще хуже. Сказать надо с самого начала, иначе будут подносить и подносить вазочки.

Курт смотрел, как Гэвин наливает «7-Up» в фаянсовую кружку и ставит в микроволновку. Гэвин напевал себе под нос. Курт пытался читать газету. Только что он выслушал 35-минутную лекцию о немецком замке Вестербург. У Гэвина было много фотографий серых каменных коридоров, таких же, как те, которые ежедневно обходил Курт, только более древних и истертых подошвами. Гэвин сказал, что в замке есть секреты, как в «Зеленых дубах». В какой-то момент Курту пришлось вынуть из кармана бумажную салфетку: он соскучился буквально до слез, чего никак от себя не ожидал. Микроволновка пикнула, и он увидел, как Гэвин опускает в кипящий лимонад чайный пакетик, а потом, по-прежнему напевая что-то безмотивное, достает из своего шкафчика замутившуюся бутылку стерилизованного молока и вливает солидную порцию в кружку. Курт быстро отвел взгляд, а Гэвин подошел к своему любимому вращающемуся креслу, принялся за чай, не вынув пакетика, неподвижным взглядом уставившись на Курта. Это была его особенность. Курт обнаружил, что Гэвин не может произносить монологи, если не видит глаз слушателя, и поэтому утыкался в газету, или в свою записную книжку, или в оборотную сторону пачки с сухим завтраком. Но Гэвин, гроссмейстер вытягивания жил, прибегал к контрприему: он сверлил взглядом макушку Курта и всякий раз ставил ему мат. Курту еще только предстояло выработать защиту. Взгляд Гэвина он мог вытерпеть от силы две-три минуты, после чего начинал ощущать его давление на свой череп. Печатные слова расползались, он поднимал голову, признав поражение, смотрел в глаза Гэвину, и Гэвин начинал сызнова.