Мой бывший муж - Лейк Оливия

Я только припарковался, когда увидел бирюзовый «Макан», в подземный паркинг нырнувший, и за ним устремился. Катя вернулась.

– Вадим? – удивилась, когда рядом с ее машиной поравнялся. – А Ника где? – обеспокоенно в салон заглянула.

– Она у твоих родителей и ей срочно понадобились булавы.

– Булавы?! – воскликнула Катя. – Серьезно?

Я кивнул.

– И ты десятку км махнул, чтобы булавы взять? – иронизировала Катерина Язвительная.

– Представь себе, – я был спокоен. – Дочка попросила.

– Ну пошли за булавами, – вышла из «Порше» Катя.

Мы молча поднялись на двенадцатый этаж: она двери открыла, и я словно в другой жизни оказался. Я помнил запах нашей квартиры, энергетику, мелочи, которые раньше не замечал: вазы с цветами, подсвечники с оригинальными свечами и пахучие палочки в прикольных банках.

– Сейчас принесу, – сказала Катя. Я в гостиную прошел, заметил сразу, что шторы другие и ковер возле камина больше не зебровой расцветки.

– Мяу! – Баян вышел поздороваться.

– Привет, дружище! – я подхватил его и прижался к рыжей шерсти, и он даже не вырывался привычно. – А Баян соскучился, – показал Кате, когда вышла с булавами.

– Баян, поедешь жить с Вадимом? – строго спросила Катя.

Он, естественно, свою сытую жизнь в женском царстве ни на что не променяет: прыгнул на пушистый белый ковер и пузом кверху лег. Я б, может, тоже так лег, только кто меня пустит.

Катя бровь подняла, без слов показывая, что без меня здесь все прекрасно себя чувствовали. Ну что же, так мне и надо. Я взял булавы, но случайно взглядом за приоткрытую дверь спальни зацепился. Пошел на каком-то интуитивном уровне.

– Вадим? – возмутилась Катя, но я уже оценивал новую обстановку. Здесь стало очень светло: прозрачные длинные занавески пропускали свет беспрепятственно и красиво клубились на ореховом полу. Белоснежное пушистое одеяло, гора подушек с нежным кружевом, и большая напольная лампа в виде французского зонтика приятного зефирного цвета. Ни намека на мужчину, женский будуар, и со стен пропали наши совместные снимки.

– А где фотографии? – Мальвина упрямо подбородок вздернула. – Кать, фотки где?

Блядь, ну не на свалку же истории отправила?!

Мы поднялись на второй этаж, где была вторая гостиная, большая очень, мы здесь елку на новый год ставили и отдыхали большими компаниями. На белом рояли, на котором толком играть не умел никто, так, бренчали собачий вальс, Катя сделала зону со снимками: разные рамки, разные фото – очень стильно, но… Здесь был и я, много совместных фотографий, счастливых, но теперь они не висели в сокровенном месте, а были частью интерьера.

– Если хочешь что-то забрать, пожалуйста, – она подошла и длинными пальцами провела по белой лакированной поверхности инструмента.

– Пойдем, на Маяковке на качелях покатаемся? – неожиданно даже для себя предложил. Мне на воздух нужно, срочно. Иначе с ума сойду. Лишний. Я теперь здесь лишний.

– Полонский, ты меня пугаешь? Тебе подростковая романтика не близка вроде.

– Пойдем.

– Я занята, – дернула плечом, отворачиваясь.

– Боишься, что ли? – я дразнил ее, да.

– Вот еще!

– Мальвина Алексеевна, прошу, – пропустил первую к лестнице.

– Вадим, тебя бесполезно просить не называть меня так, а?

– Абсолютно.

Молодежь веселилась и тусовалась, а мы пристроились на крайней качели, единственной свободной.

– Помнишь, мы ночами здесь качались, когда ты беременной была?

– Угу. Меня так хорошо укачивало, что тошнота проходила, – улыбнулась она. – Странно, наоборот должно было быть, а мне помогало.

– Ну, секрет не только в этом, – мимоходом заметил я, заставляя ее вспыхнуть, как маков цвет. Качели мы не всегда использовали по назначению, чаще, презрев общественный нормы, любовью занимались. Тогда камер здесь еще не было, а мы так хотели друг друга: четыре утра, беременная женщина и очень возбужденный мужчина.

– Вадим, я спросить хотела, – кусая губы, произнесла Катя. – Мне важно знать, поэтому не лги, пожалуйста.

Я удивился, признаться.

– О чем, Кать?

– Ты любил меня вообще, или ее забыть пытался?

– Кого? – я даже не понял сразу.

– Ее. Свою первую любовь… – и на меня глаза подняла. – Мне начало казаться, что весь наш брак – сплошная сублимация… – призналась честно.

– Ты такая умная у меня, – я в охапку ее сгреб и на колени посадил. – Но иногда такая дура.

– Сам дурак! – и спрыгнуть попыталась. Нет, Мальвина, не позволю, пока на вопрос твой не отвечу. Я прижал ее к себе и губы нашел, безошибочно узнал вкус и запах. Катя ослабела от неожиданности и яростного напора, позволила языком внутрь пробраться и жадно выпить потрясающую жаркую мягкость. Ее поцелуи всегда были такими сладкими, горячими, добытыми в бою. Я захмелел, словно дорогого коньяка бахнул, редкого, уникального. Тело напряжением прошило, обжигающее возбуждение кровь разогнало, с пол-оборота, одного прикосновения, от близости самой нужной женщины. Сейчас не четыре утра, мы не так беззаботны, а вокруг толпа народу, но я хотел Мальвину свою. Прямо сейчас и навсегда. Я такой идиот.

– Сволочь!

Ну или сволочь.

Катя оттолкнула меня и проворной козочкой соскочила с колен. Пальцем угрожающе ткнула в воздух и грозно произнесла:

– Не смей меня касаться, Полонский. Никогда больше!

– Я ответил, Мальвина? Вопросы о моих чувствах еще есть?

– Да пошел ты… – и, резко крутанулась на каблуках. – На хер! – и убежала в сторону Бронной.

Я улыбнулся и подставил лицо моросящему дождю. Если тебя посылают, значит, крыть нечем.

– Чего же ты хочешь, Катя? – тихо у ветра спросил. Что бы догоняли? Или отпустили? Я никогда не спрашивал раньше – всегда догонял. А теперь? Не знаю. Готов ли снова биться в закрытую дверь? Есть ли хотя бы доля шанса, что мне откроют? Не знаю – на оба вопроса. Я не тот. Она другая. Не понятная. Интересно, Катя сама себя понимает?

Глава 17

Катя

– Чертов Полонский! – в сердцах отбросила мышку. Мне цифры считать, а в голове каша какая-то! И все из-за него. Руки не распускать для Вадима сверхсложная задача. Я тоже хороша – знала ведь, какой он, сама на рожон полезла с вопросами и откровенностью.

Вадим Полонский не умел проигрывать, а если случалось – использовал каждую возможность, чтобы отыграться. Ему с первого взгляда было важно, чтобы я в нем нуждалась: хотела, мечтала, любила. И, кажется, до сих пор важно, чтобы к нему одному душа лежала, а тело оживало под его пальцами. Чтобы не забывала мужа, хоть и бывшего. Сам-то жизнь устроил, а вот я о личном пока не думала даже. Десять лет с одним мужчиной, с первым и единственным – сложно подпускать к себе чужака.

Я поднялась. Жарко стало. Волной желаний изголодавшееся тело окатило. Окно распахнула в золотой октябрь. Чтобы прохладой осенней остудить смущенную голову с мыслями шальными. Я коротко усмехнулась. Тактика держать бывшего партнера на привязи обоюдоострая. Я слишком хорошо знала Вадима, чтобы возбуждение не узнать, яростное и обжигающее. Вкус, запах, бешенное сердце под ладонями и грозовой взгляд, выдававший страсть. Я не забыла, но и он еще помнил. По привычке, вероятно, но еще хотел меня.

Пруд раскрасили редкие желто-красные листья, сорванные природой. Утки скользили между ними и к берегу подплывали, принимая от людей хлебные крошки. Пора сейчас красивая, разноцветная, иногда ясная даже. Но ноябрь, для многих ненавистный – серый, дождливый, холодный – уже в окна стучал. Странное время… Я называла его месяц потеряшек и неописуемой тишины: вроде звуки повсюду, а людям тихо. Время между золотом осени и декабрьской суетой. Тихое и немного грустное.

– Катерина, – Елена Ивановна, – заглянула ко мне. Я так и продолжала использовать лоджию, как личный офис, хотя есть настоящий, мега функциональный кабинет. И пустой. После ухода Вадима туда заглядывала только служба уборки. – Ты еще не уходишь? Вероника ждет свою коробку с вкусняшками, ну этот…как она ее там называет… Свист бокс!