Суровые дни (книга первая) - Клыч Кулиев

Старый нукер долго не решался войти и стоял под дверью, слушая сначала звон дутара, потом стихи. Он понимал, что Махтумкули прощается с земляками: кого вызывает хаким, тот может и не вернуться…

— Фарук-хан просит вас… — повторил он.

— Я скоро вернусь, друзья! — сказал Махтумкули, надевая тельпек. — Мне надо поговорить с ханом и поблагодарить его за гостеприимство.

Фарук встретил Махтумкули во дворе, как встречают знатного и уважаемого гостя. Его задумчивое лицо сразу оживилось, большие выразительные глаза заблестели радостью.

Войдя в дом, Махтумкули протянул ему сверток.

— Возьми, Нурулла, на память от меня!

Фарук нетерпеливо развернул шелковый платок.

— Боже мой, — воскликнул он, — какая прекрасная ваза! Так это вы над ней трудились в мастерской Махмуда? Ах, какая прелесть! Разрешите, я покажу ее домашним!

Он убежал, а Махтумкули с теплой грустью подумал: «Сколько в нем еще детской непосредственности, как откровенны его желания! Но какой тяжкой тиранией для людей может обернуться и эта наивность, и эта откровенность! Дай бог, чтобы этого не произошло!..»

Еще не рассвело, а Махтумкули уже укладывал хурджун, готовясь в дорогу. От бессонной ночи, проведенной в размышлениях, побаливала голова, ломило в пояснице. Мыслями он уже давно был в Астрабаде, сидел лицом к лицу с Ифтихар-ханом и высказывал ему все, что передумал и перечувствовал за последние годы.

Собираться в темноте было трудно. Поэт долго шарил по сторонам, разыскивая книги, пока не вспомнил, что еще с вечера завернул их в платок и уложил в одну половину хурджуна. Посетовав на забывчивость, он ощупал их, положил сверху намазлык и тяжелый, прохладный на ощупь сверток шелковой материи, подаренной женой Шатырбека. Бедняжка не знала, чем угодить ему, спасшему от плена ее детей. А разве он не сделал бы этого для любой матери?..

Во вторую половину хурджуна старый поэт сложил хлеб, чай, чайник и пиалу, затянул веревку и выглянул в окно. Там царила суета. Тачбахш-хан любил показать себя как человека военного, привыкшего к дисциплине. Поэтому он поднял нукеров среди ночи и заставил их кормить и поить коней. Сейчас, уже одетый по-дорожному, увешанный оружием, он важно вышагивал по двору, волоча по земле саблю, сердито покрикивал на слуг.

— Привести коней, хан-ага? — спросил один из нукеров.

— Веди быстрее, сын глупца! — закричал на него Тачбахш-хан, осердившись неведомо на что. — Скорее! Да поэта найдите!..

Вскоре четверо нукеров подвели к воротам шестерых коней. Чуя дорогу, кони фыркали, беспокоились, рыли землю передними копытами. Особенно старался один — темно-гнедой, сухоногий, с маленькой изящной головой на крутой шее, он злобно всхрапывал и норовил цапнуть нукера зубами за плечо, а когда тот отмахивался, высоко вздёргивал голову и стриг ушами, кося глазом.

Сердечно, как с родным сыном, Махтумкули попрощался с Фаруком. Подойдя к жене Шатырбека, тепло поблагодарил ее за заботу, поцеловал детей, жавшихся к ее ногам, пожелал им вырасти здоровыми и добрыми.

В окружении нескольких стариков приблизился Махмуд. Поэт по-братски обнял его, сказал:

— Будь спокоен, уста! Сделаю все, что в моих силах!

Махмуд хмуро кивнул.

Махтумкули поочередно обошел стариков, пожимая им руки. Один из них напомнил:

— Не забывайте и про моего брата, поэт! Али его зовут! Али! И на левой руке, вот здесь, пальца у него нет! Может, живой еще, мыкает горе где-нибудь у ваших…

— Пошел прочь, глупец! — махнул плетью Тачбахш-хан. — Седин своих постыдись — с просьбами приставать к человеку!

Низко кланяясь, старик отступил. Отошли и другие, один Махмуд не тронулся с места, насупленный и черный.

Он был похож на кузнечный горн, в который дунь мехом— вырвется сноп искр из-под пепла.

Фарук взял гнедого под уздцы и подвел его к Махтумкули.

— Это вам в подарок от нас, Махтумкули-ага…

Старый поэт ласково погладил его по плечу.

— Не надо подарков, Нурулла-джан… Я посмотрел в твое сердце, и доброта его дороже мне целой сотни самых лучших коней. Не надо!

— Не обижайте нас отказом, шахир-ага! — вмешалась жена Шатырбека. — Просим вас, и дети просят: не обижайте!

— Что ж, спасибо! — Махтумкули принял повод из рук Фарука. — И тебе, сынок, спасибо, и вам, сестра, и вам, братья!..

— В путь! — скомандовал Тачбахш-хан и с неожиданной для своего возраста легкостью прыгнул в седло. — Трогай!

Однако Махтумкули поехал сперва проститься с соплеменниками и только после этого направил танцующего жеребца вслед за Тачбахш-ханом.

— Хороший человек! — проводив его взглядом, негромко сказал Махмуд. — Только беды с ним не стряслось бы в Астрабаде. Всё правду ищет, а ее нынче найти труднее, чем иглой колодец выкопать…

Глава одиннадцатая

В АСТРАБАДЕ

Предрассветное спокойствие царило на сонных улицах Астрабада. Люди еще спали, позабыв на короткое время о своих хлопотливых делах, и только редкие сторожа, мурлыча себе под нос немудреные песенки, подметали и поливали подходы к лавкам.

Спал и Шатырбек. Вчера вечером он загулял и попал в «веселый дом». Собирался вернуться до рассвета, чтобы люди не увидели, где проводит ночи знатный человек и друг самого Абдулмеджит-хана, но разоспался. Лежал, широко раскинувшись на спине, и выводил носом немыслимые рулады. Поодаль, разглядывая того, кто разделил с ней в эту ночь ложе, сидела молодая красивая женщина. Волосы ее были распущены, она машинально расчесывала их пальцами худеньких, почти детских рук.

Она вспоминала ночную оргию. Собственно, вспоминать было нечего — вчера Хикмет-хан, сегодня — Шатырбек. Какая разница, кто будет следующий? Она хорошо знала эти ложные чувства, эту фальшивую любовь. Вот и вчера, устало вздыхая, до поздней ночи прождала она, пока явится к ней Шатырбек. А кто он такой — она не знала и даже имени его до этого не слыхала. Носит их шайтан, разных. Знатный, наверно, хан и карман имеет тяжелый. Недаром вчера Шамсие-ханум несколько раз напоминала: «Сегодня тзоим гостем будет один из самых уважаемых ханов! Выкупайся в бане, переоденься и будь с ним поприветливее!» Легко сказать! Как будто можно быть приветливой с каждым встречным! Душа— не лампа, которую можно зажечь в любое время. Каждый приходящий требует ласки и привета, а был ли кто-нибудь сам ласков и приветлив с нею?..

Когда она вспоминала вчерашнюю встречу с Шатырбеком, ее охватывала дрожь. Не церемонясь, он сразу же заключил ее в объятья, волосатым вонючим ртом прильнул к ее губам…

Женщина брезгливо поджала под себя голые ноги. Двадцать лет прожила она на свете, — только двадцать! — а сколько слез выплакала, сколько подушек изорвала зубами… Иной раз она казалась себе уже столетней старухой, для которой не осталось никаких радостей, никаких желаний, — столько грязи и гадости довелось испытать. Она была по горло сыта тем, что называется любовью. Будь она проклята, такая любовь!..

Дверь скрипнула. В комнату, тяжело ступая, вошла Шамсие-ханум, поморщилась от густого винного перегара, оглядела разбросанную посуду, одежду Шатырбека, остановила взгляд на женщине.

— Надо было разбудить его! — хриплым шепотом просипела она и глухо кашлянула в кулак.

Женщина промолчала, одеваясь, накинула на голову чадру и бесшумно выскользнула из комнаты. Покосившись ей вслед, Шамсие-ханум подошла к Шатырбеку, с трудом согнула дородный стан, тронула спящего толстой, в браслетах, рукой.

— Вставайте, хан… Солнце уже взошло.

Шатырбек открыл глаза, поморгал спросонья, почмокал губами. Потом, как подброшенный, вскочил на ноги, кинулся к окну.

— Почему раньше не разбудили?

— Только что рассвело, еще не поздно.

Она принесла стоявшие у порога сапоги, отвернулась, пока гость, сопя и кряхтя, одевался. Когда звуки прекратились, она спросила, кокетливо играя глазами:

— Как провели ночь?.. Она — прелестная женщина, настоящий цветок!

— Что цветок — это верно! — согласился Шатырбек, посмеиваясь и подкручивая усы. — Однако цветок — не бутон, уважаемая Шамсие-ханум!

— Где есть цветы, там найдется и бутон, — многозначительно намекнула Шамсие-ханум.

Шатырбек сунул руку в карман, звякнул серебром,

— Нет-нет, — заторопилась хозяйка, — вы мне деньги пока не давайте! У меня к вам есть другая просьба.

— Что за просьба?

— Не сейчас. Вечером.

— Вечером, уважаемая, я уже в Мазандеране буду!

— Поговорим, когда вернетесь. К тому времени, может быть, отыщу для вас то, что желаете.

— Что ж, хорошо, — согласился Шатырбек и, нахлобучив на глаза папаху, пошел к выходу.

Шамсие-ханум обогнала его, приоткрыв дверь, выглянула наружу.

— Никого нет… Можете идти спокойно.

На улице и в самом деле было безлюдно и тихо. Солнечные лучи освещали только верхушки крыш, на улицах стояла серая полумгла. Радуясь, что не встретил знакомых, Шатырбек прибавил шаг и вскоре оказался в рощице на южной стороне города. Он пробыл там недолго, вышел, поправляя халат, и зашагал к дому Абдулмеджит-хана.