Царская невеста - Валерий Елманов

С душой сказал, не лукавя. Я действительно так считаю. Вот только его голова тут ни при чем. А если он думает иначе – его проблемы. Главное, что у меня получилось искренне.

– А я новый чин ввел! – торжествующе выпалил он и довольно уставился на меня.

– Это как же?! – изумился я, причем снова искренне – и впрямь интересно.

– А вот так. Будут теперь на Руси думные дворяне. Это ежели сам человек мудёр, но из худородных али, вот как ты, из иноземцев. Конечно, чин сей определен пониже боярского, да и окольничего, но зато сей человек станет вхож в государеву Думу, да и в прочие места. Уже и указ подготовил, даже три сразу. Первый – о введении оного. Другой о даровании сего чина моему верному слуге Гришке Скуратову, а уж третий… – И после многозначительной паузы – ну точно, как есть артист – выпалил: – Тебе, княж Константин! Что, не ожидал? – И лапу в перстнях сует для поцелуя.

Вот дьявольщина. Пришлось чмокнуть. А куда денешься – ритуал. Но хоть вроде и нет в этом никакого унижения – все равно что отдание воинской чести, – чувствовал я себя не очень. Мне бы радоваться, что так скоро вылез наверх, а у меня, дурака, Малюта Скуратов из головы не выходит. Он ведь тоже думный дворянин, да еще за номером один. Главное, я все понимаю – это ж только звание, а в должностях у нас никакого сходства, но все равно скверно.

К тому же, как назло, припомнилась моя задумка с цареубийством. Как там в Библии? «Неблагодарный пес, грызущий хозяйскую длань, что вскормила его». Что-то вроде этого. Я, конечно, не пес, а Иоанн не хозяин, да и не вскармливал он меня – я пока и медной полушки от него не видел, а все, что есть, добыл сам, вместе с Ицхаком, но все равно как-то оно не очень.

Может, это и хорошо, что меня назначили в охрану к опальной царице? Ей сейчас терять нечего – всю дрянь про этого козла выложит как на духу. Заодно и меня поднастроит соответственно, чтоб в нужный момент рука не дрогнула. А завести ее в нужном направлении нечего делать – надо только вовремя сказать про него десяток-другой ласковых слов, и все, тем более что это как раз входит в мои обязанности. Как объяснил царь, главная задача пристава не в слежении за царицей, дабы Анна не сбежала – такое невозможно, да и некуда ей, но в том, чтобы все прошло благопристойно, без истерик, без бабских слез, причитаний и попреков. Ну и, разумеется, без сопротивления, во всяком случае, внешнего.

– А ты ей сказки какие-нито поведаешь, коими меня тут услаждал, глядишь, и отойдет девка от дум тяжких, – морщась, инструктировал меня царь.

Видно было, что тема ему неприятна и он сейчас испытывает только одно желание – побыстрее отвязаться от опостылевшей супруги, но так, чтоб в народе потом не шушукались, как о Соломониде Сабуровой. А то ж до сих пор люди друг дружке пересказывают, нещадно привирая, как она во время своего пострижения и топтала ногами монашеский куколь, и призывала бога в свидетели, что, дескать, нет ее согласия на постриг, насильно его церковь над нею совершает, пред мужем ее, великим князем Василием III Иоанновичем, раболепствуя. Да так скандалила, что чуть не сорвала всю церемонию. Пока плетью не перетянули – не угомонилась.

– Токмо рясу на себя напяль, – посоветовал Иоанн напоследок. – У самого, поди, нет, так я тебе дам новехонькую, аглицкого сукна, чтоб не зазяб по пути. И помни: это она в постели колода колодой, а так-то себе на уме, и чего сотворить могёт – неведомо. В тихом омуте знаешь сколь чертей водится? То-то и оно. Знамо дело, на бабий норов нет угадчика, да и слезы бабьи чем боле унимать, тем хуже, но ты уж расстарайся, уйми, чтоб худа не стряслось. И глаз да глаз за ней, чтоб руки на себя не наложила. С нее станется и на таковское пойти, дабы мне напакостить.

Но насчет «мигом доедешь» царь меня бессовестно надул. Оказывается, монастырь-то расположен не под Москвой, а у черта на куличках, аж за Вологдой, всего в нескольких верстах от Кирилло-Белозерского. Эх, прости-прощай мой осенний визит в Бирючи! Или успею? Ладно, там видно будет.

Вот так и стал я в одночасье… надзирателем. Правда, главным. И на том спасибо.

Глава 7

Богу угождай, а чёрту не перечь

Она пришла ко мне в первую же ночь нашего пребывания в странноприимном доме, выстроенном неподалеку от монастыря…

По случаю визита столь важной особы всех богомолок и прочих, кто в нем находился, оттуда выселили, и разместили в комнатах, похожих на кельи, немногочисленную царицыну свиту: пяток мамок и нянек, да ниже этажом охрану: десяток моих ратников и двух приставов – меня, фряжского князя Константино Монтекки, и подьячего Телепню Наугольного. Последний по царскому повелению должен был остаться тут после моего отъезда, то есть пребывать близ царицы неотлучно.

Вообще-то для Анны Алексеевны, согласно указанию царя, привезенному загодя присланным гонцом из Москвы, уже подготовили несколько келий. В этой же грамотке говорилось о дозволении пользоваться всеми погребами, ледниками, поварней, устроенной отдельно, и прочим добром, оставшимся от инокини Евдокии. Но едва царица услышала об этом от матери-игуменьи, как тут же испуганно вздрогнула и, умоляюще взглянув на меня, пролепетала, что до пострига хотела бы пожить последние денечки на воле, дабы свыкнуться с неизбежным.

– Пока она не примет постриг, я и мои люди должны находиться близ нее неотлучно, – отчеканил я. – Мыслю, что в самом монастыре это вовсе негоже, а странноприимный дом хоть отгорожен стеной от остальных монастырских строений, потому лучше всего нам остаться именно тут. – И уловил благодарный взгляд Анны.

Причину ее испуга я понял чуть погодя. Оказывается, инокиня Евдокия не кто иная, как двоюродная тетка Иоанна, властная и надменная Евфросинья Владимировна.

Тяжелая ей выпала доля. Урожденная княжна Хованская, выданная замуж за Андрея Иоанновича Старицкого – младшего дядьку царя, всего несколько лет наслаждалась тихим семейным счастьем. Затем ее мужа посадили в темницу, где он вскоре скончался, и Евфросинья осталась вдовой с маленьким сыном Владимиром.

Царь терпеть не мог честолюбивую тетку и лет девять назад велел ей принять постриг. Ирония судьбы – инокиней она стала в монастыре, который сама же и основала лет за двадцать до этого, выбрав чудесное живописное местечко в семи верстах от Кирилло-Белозерского монастыря у подножия горы Мауры. За шесть лет, что она здесь прожила, сестра Евдокия много чего успела сделать для обители. К холодной и несколько непропорциональной громадине соборного храма Воскресения добавилась теплая церковь Одигитрии и еще одна – во имя великомученицы Екатерины, возвела колокольню и странноприимный дом.

Жилось ей тут относительно привольно – монастырь был не общежительским, а особожитным, то есть монахини собирались вместе лишь на церковные службы, а все остальное время жили каждая сама по себе и питались согласно своих достатков. Тогда-то и возникли особая поварня, погреба, ледники и прочие хозяйственные постройки, принадлежащие, несмотря на их расположение внутри монастыря, именно бывшей княгине Старицкой.