Ураган - Чжоу Ли-бо

— Молчи! Что ты понимаешь?

Ай-чжэн снова наполнила чашку. Братишка Ян, боясь от смущения взглянуть в лицо девушки, следил, как зачарованный, за ее проворными руками. Руки были пухлые, с кокетливыми ямочками.

— Выпейте еще, председатель Ян. Это с собственного завода моего папы.

— Старина Ян, ты, оказывается, здесь? А я-то разыскиваю тебя повсюду! — крикнул кто-то под окном.

Это был Чжан Цзин-сян. Приподнявшись на цыпочки и увидев всю эту картину, он сплюнул и выругался:

— Вон оно что! Ты тут выпиваешь в свое удовольствие! Пей! Пей! А я пойду да и расскажу всем!

Братишка Ян бросил чашку и выскочил из флигеля. Он догнал Чжан Цзин-сяна у ворот и схватил за рукав:

— Кто тебе сказал, что я здесь?

— Люди собрались на собеседование. Ждали, ждали и послали меня в харчевню. Хозяин сказал, что ты пошел к Ханю Длинной Шее. Я к нему, а он меня сюда направил. Так и знай, всем расскажу, как ты выпивал с дочкой Хань Лао-лю.

Братишка Ян сразу протрезвел. Губы его затряслись. Он вцепился в Чжан Цзин-сяна и, заикаясь, заговорил:

— Милый брат! Не рассказывай никому. Прошу тебя! На этот раз ошибка вышла…

Чжан Цзин-сяну стало жаль Братишку, тем более, что ошибку свою тот признал. К тому же Братишка Ян был членом комиссии.

— Ладно, уж так и быть, — примирительно сказал Чжан.

Поджидавшим его крестьянам Братишка Ян объявил, что сегодня у него болит голова, проводить собеседование он не в силах и распустил всех по домам. Вечером же с видом заговорщика он явился в бригаду и донес: крестьянин Чжан Цзин-сян во времена Маньчжоу-го батрачил у одного японца в соседней деревне и до сих пор питает сердечную склонность к японцам, являясь, таким образом, скрытым предателем родины.

В заключение Братишка Ян озабоченно спросил:

— Можно ли допустить, чтоб такой человек оставался в крестьянском союзе?

— Надо прежде проверить, — задумался начальник бригады.

На следующий день Братишка дополнил свое показание:

— Пятнадцатого августа, когда японцы бежали, Чжан Цзин-сян тоже ходил собирать их пожитки. Он нашел японскую винтовку и припрятал ее.

Подтвердить этого никто не мог, отрицать тоже никто не решился. Братишке поверили на слово и постановили исключить Чжан Цзин-сяна из союза.

Вечером бывший старьевщик получил новое приглашение от Хань Лао-лю.

Опять пили и беседовали до полуночи. Лицо Яна пылало, а глаза не отрывались от двери. Хозяин догадывался о желании гостя, но молчал.

Наконец Братишка Ян не выдержал и робко осведомился:

— Господин, разве все уже спят?

— Кого вы имеете в виду, господин председатель? — притворился непонимающим помещик.

— Я про почтенную госпожу… госпожу… — начал Братишка и, застыдившись, умолк.

Ян спрашивал о жене, но вопрос относился к дочери. Хозяин и гость отлично поняли друг друга, хотя не выдали этого ни жестом, ни улыбкой.

— Ей что-то нездоровится. Может быть, уже спит, — ответил помещик на вопрос о жене, подразумевая дочь.

Братишка Ян решил, что сегодня надежды его напрасны, и заторопился домой.

— Подождите, подождите, — удержал его Хань Ляо-лю. — У меня есть небольшое дельце, и я хотел бы обратиться к председателю Яну…

Он вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся.

— В прошлый раз… — начал помещик вкрадчивым голосом —…когда председатель изволил удостоить мое нищенское жилище своим высоким посещением, Ай-чжэн была весьма смущена видом ваших штанов и куртки. Эти предметы столь изношены, что, право, ни на что не годятся. Ай-чжэн очень хотела бы сшить вам все новое, для чего необходимо снять мерку. Прошу прощения, но посмею повторить сказанные ею слова: «Он же прямо ни на что не похож, — заявила она мне. — Вот уж действительно революционный переворот! Так переворотились, что изодрались в клочья…» Она добавила также, что Чжао Юй-линь, Го Цюань-хай и им подобные типы в сравнении с председателем Яном просто ничтожества. Председатель Ян — это поистине жемчужина, которую смешали с горохом. Разве же не обидно продавать жемчуг и горох по одной и той же цене? «Будь я на его месте, — воскликнула она, — я бы!..» Ну я ее, конечно, изругал за это. Ты, говорю, рассуждаешь по-детски. У председателя Яна на сей счет могут быть свои планы и соображения… Но пройдемте со мной.

Хань Лао-лю поднял занавес над дверью и церемонно пропустил Братишку вперед. Братишка Ян увидел изысканно сервированный столик и изящное убранство комнаты. Взгляд его упал на картины, развешанные по стенам, красные шелковые занавески на окнах, лакированные ширмы и украшенные резьбой карнизы дверей.

Ай-чжэн с улыбкой поджидала гостя возле кана. На ней была кофта из белого шелка, такого тонкого, что он казался сделанным из прозрачных крылышек цикады. Сквозь белую кофту на этот раз просвечивала розовая рубашка. Туалет завершали черные шелковые штаны. Волосы Ай-чжэн были распущены, словно она только что проснулась.

Хань Лао-лю пригласил гостя сесть, а сам, сославшись на непредвиденные дела, вышел.

После третьей чашечки Ай-чжэн стало жарко и щеки ее порозовели, как цветы персика. Она расстегнула верхнюю пуговицу шелковой кофточки.

— Ах! Жарко как! — томно воскликнула девушка и, взяв с подоконника веер из сандалового дерева, поднесла его Братишке Яну. Она подвинулась к нему, хихикнула и попросила:

— Помашите, пожалуйста.

У Братишки Яна сладко забилось сердце. Он быстро раскрыл веер, начал обмахивать ее и так переусердствовал, что сломал пять пластинок. Ай-чжэн припала к столику и покатилась со смеху:

— Ай-яй-яй! Мама! Умру, умру! Какой неловкий, какой смешной!

В одной шуточной народной песенке поется так:

Если женщина смеется —Знай: любовь наружу рвется!

Каждая обольстительница отлично знает это. Ай-чжэн же была большим мастером своего ремесла. Развратный японский жандарм обучил ее всем приемам обольщения. А для такого простого деревенского парня, как Ян, особого искусства и не требовалось. Довольно было одного смеха, чтобы кровь у Братишки закипела. Он отшвырнул веер и рывком повернулся к девушке. Ай-чжэн отстранила его, перестала смеяться и кокетливо надула губки:

— Вы с ума сошли! Что вы хотите делать?

Но глаза ее продолжали манить. Братишка Ян схватил ее за руки и потянул к себе.

— Мама! Спаси! — вдруг завизжала Ай-чжэн.

Дверь распахнулась. Вбежали старшая и младшая жены Хань Лао-лю.

— Что здесь такое? — пробасила старшая.

— В чем дело? — пискнула младшая.

Братишка Ян выпустил Ай-чжэн. Она запрокинулась на кан и, падая, с грохотом перевернула столик. Суп, водка, уксус, соя — все полилось на пол, брызнуло на одежду. Даже на обеих жен попало.

Комната наполнилась народом.

После искусно разыгранного обморока Ай-чжэн вскочила и с рыданиями кинулась в раскрытые объятия матери. Но так как слез у нее не было, она все время прятала лицо и, топая по полу босыми ногами, кричала:

— Мама! мама!

Перепуганный Братишка бросился к двери.

— Куда это ты хочешь бежать? — преградила ему дорогу старшая жена. — Презренный трус! Ты задумал издеваться над моим бедным ребенком! Пришел в глухую ночь в почтенную семью и хотел изнасиловать невинную девушку! У тебя только обличье человечье, а внутри ты пес, кровожадный пес! Ей ведь только девятнадцать лет. Она еще нераспустившийся цветок. А ты решил сделать так, чтобы ее нельзя было выдать замуж. Негодяй!

В пылу гнева и возмущения оскорбленная мать убавила возраст дочери, по меньшей мере, лет на пять.

Когда крики, визг и рыдания дошли до предела, появился Хань Лао-лю. За ним по пятам, как грозный страж преисподней, следовал Ли Цин-шань.

Ай-чжэн бросилась к отцу с криком «папа!» и снова разразилась безутешными рыданиями.

— Пулей тебя убить! — надрывалась старшая жена, вцепившись в волосы Братишки Яна и царапая ногтями его левую щеку.

— Ножом тебя зарезать! — вторила ей младшая жена, проделывая ту же операцию над его правой щекой.

— О… о… у… у… папа! Куда мне от срама лицо девать? — вопила Ай-чжэн.

Хань Лао-лю произносил только один звук «о!..», выражающий полное недоумение и растерянность.

Вся эта четверка представляла отлично сыгранный оркестр.

— Я тебя за человека считал, — проговорил наконец Хань Лао-лю, — я для тебя ничего не пожалел, пригласил обедать в порядочный дом. Вот чем ты отплатил мне, неблагодарный! Поистине у тебя только лицо человеческое, а сердце хищного зверя. Ты покусился на мое дитя! Ведь ты преступил государственный закон! Известно тебе это? Ли Цин-шань!

— Я здесь! — вынырнул из-за его спины управляющий.

— Свяжи этого прелюбодея и отведи в бригаду. Если бригада не примет, вези в уездный город. Поистине небо перевернулось над нашими головами!