Неладная сила - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Уж истинно. А ты неладную силу здесь не поминай! – сурово велела Палага. – Здесь, при матушке нашей, – она показала на часовню, – а то разгневается еще пуще, вовсе тебя со свету сживет, и ты что хочешь делай!

– Матушки?

– Дева Евталия, святая новоявленная, теперь под своим святым покровом волость нашу хранит. Уже в каждом погосте кому-нибудь да являлась во сне, особенно тем, у кого родня хворает. Она и велит: помолись, дескать, у гроба моего, песочку возьми – и будет человек здоров. Вот и я пришла – сынок к меня меньшой, Силванушка, захворал от того идолища.

Куприян обвел глазами поляну. Седьмой день… Вот откуда тут и часовня, и рушники, и подношения! Уже неделю вся волость сюда молиться ходит!

Но как же… Устинья? Если его не было неделю… В самом этом ничего особенного: кто же не знает, что на том свете время течет по-иному? Для него прошла одна ночь, а в белом свете мог пройти миг единый – или целый год.

Хорошо, что не год! Мысль об Устинье заставила Куприяна сбросить оторопь. Он еще раз глянул на домовину – даже закрытая, та имела величественный и горделивый вид, – подхватил свой горшок и пустился прочь как мог быстро, чтобы только не расплескать воду.

Глава 10

Два-три раза в день Мавронья прибегала к Демке: проведать и принести что-нибудь поесть. Демка явно пошел на поправку: лихорадка его отпустила, он больше не впадал в забытье и быстро возвращался к прежним силам. Но тело здоровело, а душу не отпускала тревога. Дева в домовине явственно не снилась ему, но в полудреме утром и вечером он часто слышал тихий, игривый, дразнящий смех где-то в отдалении. Смех этот намекал на что-то звал, обещал… Звучал не угрожающе, даже ласково, только холодные мураши бежали по спине от этой ласки.

На второй день после умывания с урочной травы Демка уже ходил по избе, на третий – выбрался во двор, на весеннее солнышко. Там и услышал кое-какие новости. Часовня при домовине построена, теперь бабы ходят туда молиться, приносят песочек, и всякому, кого треплет лихорадка-повесенница, песок тот помогает. Устинья все лежит у Еленки, поповой вдовы. А Куприян как сквозь землю провалился – прямо на тот свет. Третий день как ушел к Игореву озеру и с тех пор не показывался.

Такие новости утешить Демку никак не могли. На следующий день, когда уже смеркалось, он оделся, причесался и пошел к поповскому двору. На осторожный стук вышла Еленка. В избу не впустила, но подтвердила: Устинья так и лежит без памяти. Дышит, признаков хвори нет, но и сознания нет. Трижды читала над ней молитву «от непросыпу», да толку не было. Тогда Демка смущенно вынул из-за пазухи лоскут с песком, который ему принесла Устинья: может, поможет? Его не оставляло подозрение, будто Устинья взяла себе его болезнь, и это чувств так его грызло, что он предпочел бы снова захворать. Еленка посомневалась, но узелок песка взяла. Оказалось, напрасно: назавтра, снова пробравшись туда в сумерках, Демка узнал, что никаких перемен узелок святого песочка не произвел.

На пятый день он счел себя довольно окрепшим, чтобы отправиться в кузницу. Махать тяжелым молотом ему еще было не под силу, но он не сомневался, что Ефрем ему работу найдет. Лишь бы не сидеть одному в своей полутемной пустой избе, когда голову наперебой одолевают мысли об этих двух девах: одна слишком живая для мертвой, а вторая – слишком мертвая для живой. Мавронья твердила, что ему бы сходить к новой часовне и поблагодарить деву Еталию за исцеление, но все в нем противилось этой мысли, и он отговорился слабостью.

Каждый вечер, как темнело, Демка приходил тайком к поповскому двору, тихо стучался и полушепотом разговаривал с Еленкой. Если бы знать, чем помочь! Он собрался бы с духом сходить хоть к домовине, хоть куда, лишь бы не знать, что девушка, исцелившая его, лежит как мертвая. Его вина, дурака! Лучшая девка в волости – пропадет из-за него, бесомыги! Не трогал бы он ту домовину, не получил бы пощечину мертвой руки, не захворал бы… Еленка, с которой он наконец этими мыслями поделился, утешала его: Евталия сама явилась Устинье, знать, такова Божья воля. Он ведь, Демка, ей никто! Это да, это верно, вздыхал он и брел к себе.

И куда же запропастился Куприян! Только от дядьки Устинья и могла ждать помощи. Если же и тот не воротится, она ведь так сто лет пролежит во власти «спящей немочи»[13], пока не иссохнет, пока не остынет кровь и не перестанет биться сердце… Пока не станет как та дева в гробу, какой ее увидели сумежане.

Собственная родная изба, наполненная этими мыслями, стала для Демки неприятной и страшной. Делать ему было нечего, даже лучину жечь не для чего, но и сидеть впотьмах невыносимо. Попрощавшись с Еленкой, он до полуночи торчал на бревнах под поповским тыном, когда в избе уже спали. Смотрел на месяц, слушал, как на ручье, Меженце, просыпающийся мир мертвых урчит, рычит и заливается десятками лягушечьих голосов. Все прежние проказы стали в его глазах бессмысленными. Удар мертвой руки в один миг сделал то, что родне, крестной и наставникам не удавалось много лет: Демка вдруг опомнился и повзрослел. Пытался повторять молитвы, которым его учила Устинья, но только и мог вспомнить железные стены и замки, ключи, отдаваемые на хранение звездам.

Вернувшись наконец к себе, засыпал Демка с трудом. А в тяжких снах перед ним появлялась бесчувственная Устинья: высохшая, ломкая, невесомая, словно дохлая стрекоза, оставшаяся молодой и одновременно постаревшая лет на пятьдесят… Даже думал, не отпроситься ли у Ефрема и не съездить ли в Усть-Хвойский монастырь. Пусть мать Агния за Устинью помолится, она умеет! Ефрем скажет, да что тебе до Устиньи? Но кто же еще о ней порадеет, когда и дядьку бесы унесли? Демке было неловко от этих мыслей – не привык он заботиться о ком-то, но они не отставали.

Трава еще не выросла настолько, чтобы можно было выгонять скотину, Ярила Зеленый оставался впереди. Но вдруг на Сумежье пролилась с ясного неба совершенно летняя жара. Когда Ефремов сынишка прибежал звать отца обедать и Ефрем с Демкой вышли из кузницы – жарко было даже в одной рубахе. Кузня стояла за предградьем, возле Меженца – чтобы не сжечь весь посад, если что, –