Самая шикарная свадьба - Анна Богданова

– Ну, может, тебе что-нибудь в голову придет, – настаивала она. Я вытащила письмо и вот что прочитала.

«Дорогой, любезный сына!

Пишет тебе твоя мать исключительно из материнских побуждений.

Вот уж как семь лет я живу в одной квартире с твоей женой и дочерью. Хочу рассказать о первой, потому что о второй судить еще рано. Что бы ни было, как бы ни сложилась твоя жизнь, не вздумай ни под каким видом возвращаться под крышу этой… своей жены! Я-то уж достаточно хорошо ее изучила.

Довожу до твоего сведения, что как только ты покинул нас, Люда твоя на следующий же день забыла тебя и с того самого дня, мягко выражаясь, не путем искокетничалась. А кокетство недаром почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Она радуется, что за нею, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая ее задницу; есть чему радоваться! Как же, легко за собой приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница. Вот и вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут.

И свиней этих, скажу тебе, было навалом. Поначалу она меня стеснялась, а уж потом и стесняться перестала и всю мерзость в дом таскать стала – что ни день, то новая свинья. Все на глазах у твоей малолетней, но уже все понимающей дочери творилось. Гулящая она, Робленчик, шлюха, блудница и потаскуха. В крови у нее это, сына. Может, умру и не увижу тебя, так хочу, чтоб ты не остался после моей кончины в неведении.

Мать твоя. С наилучшими побуждениями».

– И после смерти нагадить умудрилась! – выпалила Икки.

– Непонятно, зачем это ей понадобилось. Насколько я знаю, у Людмилы Александровны никого, кроме твоего отца-то, и не было.

– Да какое там! Всю жизнь одна!

– А что ж отец-то вдруг в такую чепуху поверил? Что, он свою мамашу, что ли, не знал?!

– У мужиков в этом возрасте пунктик на ревности, даже если им всю жизнь наплевать было, гуляет от него жена или нет, под старость так беситься начинают – туши свет!

– Действительно, ты права! Такое ощущение, что я тоже читала нечто подобное. Текст знакомый, особенно второй абзац. Как будто она списала откуда-то…

– Заметила? Заметила! – обрадовалась Икки. – Мне бы только найти, откуда она сдула! Тогда станет ясно, что она нарочно, со злости написала, что это клевета! Нужно, чтобы отец знал правду, а то ведь он всерьез подумывает переехать обратно. Мне тогда придется снова жить с мамашей, а я этого не переживу.

– Нужно отнести письмо Пулькиным родителям. Они тебе сразу скажут, откуда твоя бабка его скатала.

– Пока я дождусь, когда Пулькины родители приедут из очередной поисковой экспедиции, мои разведутся.

– Они что, все еще ребро Гоголя ищут?

– Ой! Узнай у нашей Пульхерии. На этот раз дело, кажется, обстоит еще хуже.

Оказалось, именно в тот день, когда Пулька везла на заднем сиденье своей «каракатицы» втрое сложенное бесчувственное тело Михаила на квартиру Иннокентия, ее родители-гоголеведы покинули бескрайние российские просторы и канули в дивных далях вольной Украины.

Надо сказать, супруги Дерюгины часто покидали Москву в поисках какой-то, где-то и кем-то случайно найденной личной вещи Николая Васильевича Гоголя или клочка бумаги с его почерком. Лет пять они гонялись за сапогами автора нетленных «Вечеров на хуторе близ Диканьки», потом за жилетом, тростью… Боже! Чего они только не искали! Вся их жизнь – это сплошной поиск. Последним предметом их было поиска ребро сочинителя. Они искали его повсюду несколько месяцев кряду, однако поиски не дали результатов.

Теперь они ехали в никуда, вернее, куда – они знали, только их там никто не ждал. Аполлинарий Модестович и Вероника Адамовна Дерюгины оставили на время розыски ребра великого русского писателя – именно оставили, а не бросили совсем – это были не те люди, что бросают на полпути начатое дело – и отправились на Полтавщину, родину бессмертного автора «Мертвых душ» и «Ревизора». Им стало доподлинно известно… Рука не поднимается написать это… Но все-таки, как бы ни абсурдно это звучало, на сей раз они разыскивали не пуговицу или воротничок великого сочинителя. Нет! Все было гораздо серьезнее! Они разыскивали… потомка Николая Васильевича.

Сведения они получили из надежного источника, а именно: их коллега-пушкинист проболтался, что у его знакомого – булгаковеда – есть кое-какая информация, которая непременно должна их заинтересовать. Булгаковед, в свою очередь, направил их к своему другу – специализирующемуся на творчестве В.А. Жуковского – некоему Леониду Михайловичу Протычкину. Именно господин Протычкин и связал все воедино, рассказав супругам Дерюгиным никому неизвестную историю.

В 1828 году Николай Васильевич по окончании курса нежинской гимназии вместе со своим ближайшим другом Александром Сергеевичем Данилевским отправился в Петербург, а через два месяца после этого события крепостная девка помещицы Марии Ивановны Гоголь-Яновской – Ганна родила мальчика, сама же при родах умерла. Малыша назвали Викулой. Дерюгины поначалу отмахивались от этого факта как могли: «Да мало ли от кого могла понести дворовая девка?! У Марии Ивановны было двести душ крепостных крестьян! А Николай Васильевич вообще девственник! Он всю свою жизнь творчеству посвятил! И сам об этом писал!» – возмущались супруги. Но тут Протычкин возьми да и подсунь им под нос документ, который доказывает, что крепостная девка Ганна понесла не от кого-нибудь, а от великого русского писателя. В черновых записях Данилевский писал о том, насколько был расстроен Никоша (именно так в семье называли автора бессмертных «Записок сумасшедшего»), трясясь в кибитке после продолжительного прощания с дорогой, любезной матушкой своей. Данилевский спросил будущего великого писателя, неужто он так печалится разлуке с родными краями и по родительнице своей. Николай Васильевич ответил, что и по родительнице, и по краю родному, но есть еще кое-что. После чего он и рассказал о первой и последней нежной любви своей к красавице Ганне, которую по воле судьбы пришлось оставить в интересном положении.

А уж после того, как Николай Васильевич узнал о смерти своей гарной Ганночки, опечалился настолько, что до конца дней так и не смог полюбить ни одной женщины. Перед смертью Мария Ивановна дала свое согласие на то, чтобы Викула взял вторую часть фамилии ее гениального сына. И отныне Викула Безфамилько стал Викулой Николаевичем Яновским.

Сей документ поверг супругов Дерюгиных в неописуемый восторг – они все уши Пульке прожужжали о том, что в нынешнем-то году непременно перевернут весь литературный мир подобным сенсационным открытием, сто раз рассказывали вышеприведенную историю и в мечтах уже видели прямых потомков Гоголя.