Девушка из Хиросимы - Роман Ким

— А ты уже поджал хвост.

А тут что написано? — спросила Сумико, показав на надпись рядом с фотокарточкой.

«Экспирейшн дэйт — индефинит». — Марико покачала головой. — Срок действия неограниченный. Странно, что вместо фамилии и имени здесь только литер и номер. Экс–Зи девяносто восемь.

Кандзи стукнул палкой о пол.

— Хотят прикрепить навсегда к этой Эй–Би–Си–Си для изучения. У крыс и сурков, над которыми проделывают опыты, тоже нет фамилий, а только номера.

Туда нельзя ходить, — быстро сказал Цумото.

Марико кивнула головой.

— Сумико–сан была в тот день в эпицентре взрыва, поэтому очень интересует этих…

Если я не пойду, за мной придут, — сказала Сумико.

Кандзи почесал небритый подбородок и посмотрел на Цумото.

— Надо что–нибудь придумать, — сказал Кандзи. — Придется спрятать.

Марико подошла к Кандзи и Цумото и стала шептаться с ними. Потом взяла Сумико под руку и шепнула ей на ухо:

— Сумико–сан спрячется у меня. А вашего дядю известим.

Кавдз'и толкнул Цумото локтем и подмигнул:

— Это та самая девчонка, помнишь, я говорил… сидела двое суток без всякой еды и победила.

Сумико покраонела:

— Меньше суток… и все время ела.

Цумото вдруг широко улыбнулся, показав все зубы. Лицо у него стало совсем как у мальчишки. Он засунул руку в карман куртки.

— Твоя картинка с девочкой и танком имела большой успех. Одно из самых удачных произведений Кацу Гэнго. Вот носи, — он протянул ей значок — эмалированный сине–красный флажок с белым голубем посередине, — и будь всегда честной и смелой. Будешь?

Буду, — прошептала Сумико.

Кандзи взял ее за шиворот и встряхнул.

— На словах–то храбрая, посмотрим на деле.

1

Сумико поселилась у Марико в маленькой комнатке на втором этаже в японской половине дома. Коридор отделял японскую половину от европейской. Две комнаты Марико, обставленные по–европейски, находились напротив комнатки Сумико.

Марико целый день не было дома. Она работала в конторе своего отца, управляющего филиалом страховой компании, высокого старика с длинными белыми усами. Сумико видела его редко. Он возвращался поздно вечером и не выходил из своих комнат в японской половине нижнего этажа.

Окно в комнатке Сумико выходило на задний двор, огороженный невысоким забором с черепичной крышей. В соседнем дворе по утрам старик с белой бородой упражнялся в стрельбе из лука. Спустив халат с одного плеча, он поднимал над головой большой лук, потом, медленно снижая его, направлял стрелу в бумажную мишень, установленную на песчаной насыпи. Марико сказала, что этот старик — бывший вице–адмирал, командовал эскадрой во время тихоокеанской войны.

А слева, за бамбуковой изгородью, в маленьком доме жила учительница аранжировки цветов. Она занималась с ученицами, открыв двери на веранду. Ученицы резали стебли хризантем и веточки и ставили их в вазы разных форм и в корзиночки. На больших подносах

лежали связки белых и желтых хризантем, прутики и пучки листьев. Их по утрам привозил в тележке старичок — продавец цветов.

Уже наступила пора хризантем. Теперь Сумико просыпалась по ночам не от зуда в плече, а от острой колющей боли. Так было каждую осень. Но на этот раз боли сопровождались сильным головокружением. И с каждым днем росла слабость во всем теле.

А однажды утром вдруг хлынула кровь из носу и долго не останавливалась. Марико вошла в тот момент, когда Сумико, сняв халат, осматривала себя перед зеркало'М. В носу у нее торчали свернутые жгутиком бумажки.

— Пятен еще нет, — пробормотала Сумико. — Наверно, скоро появятся.

Она подергала себя за волосы.

— Скоро начнется… Надо позвать дядю.

Марико совсем растерялась, заплакала и позвала

служанок. Они сейчас же уложили Сумико в постель и побежали за врачом.

— Японские врачи не будут лечить меня, — сказала Сумико. — Они донесут, что я здесь прячусь.

Марико стала успокаивать ее. Сейчас придет врач из лечебницы Кондо, которая именуется «демократической амбулаторией». Там работают прогрессивные врачи, среди них нет доносчиков.

Вскоре пришла врач Накая, маленькая, остриженная по–мужски, с седыми висками. Ее сопровождала молоденькая медицинская сестра с сине–красным флажком на белом халате. Марико рассказала врачу о вызове Сумико к профессору и показала стеклянную баночку с таблетками.

— Это террамицин Файзера, — произнесла тоненьким голосом Накая. — В объявлениях пишут, что он действует против коклюша, дифтерита, трахомы и глистов. Чудотворное шарлатанское снадобье. Немедленно выкиньте. Значит, вам пока ничего не впрыскивали?

Нет, только осматривали и взяли кровь, — сказала Сумико. — И сказали, что будут лечить меня, потому что у меня кровь испорчена. Будут вливать дорогое лекарство «фосфорас тридцать два»…

Фосфорас? — Накая удивленно покрутила головой. — Это фосфор.

После осмотра у Сумико взяли кровь на исследование. Придя на следующий день, Накая заявила:

— С кровью у вас все благополучно. Профессор просто напугал вас. А что касается внутривенного вливания… Вы хорошо слышали насчет фосфора? Не ослышались?

Я хорошо слышала, — ответила Сумико. — Он сказал: «Фосфорас тридцать два».

Очень странно… — Накая потерла висок пальцем. — Не знаю даже, что подумать. Радиоактивный изотоп фосфора применяется, например, при лейкемии, но вам он категорически противопоказан. Такие рискованные опыты по эндогенному облучению можно делать только над сурками и крысами…

Марико перебила ее:

— Вот почему эта самая Эй–Би–Си–Си учредила научно–исследовательский институт в Хиросиме на горе Хидзи. Там ©едь не лечат, а только изучают…

А когда я там была, —сказала Сумико, — они между собой что–то говорили и профессор несколько раз повторял слово «тромбопиниа».

Тромбопения? — Накая пристально посмотрела на Сумико и на этот раз потерла виски обеими руками. Потом повернулась к Марико: — Наш Хаяси вливает фосфор своим крысам в соответствующих дозах и вызывает у них тромбопению и злокачественную анемию…

Я все равно скоро умру, — тихо сказала Сумико. — Все, кто тогда был в Хиросиме, должны заболеть… И у меня еще келоид.

Накая сердито перебила ее:

— Глупости! Это вовсе не доказано, что все, кого обожгла бомба, должны непременно заболеть лучевой болезнью.

А почему многие, кто тогда уцелел, потом, после войны, умерли… и умирают до сих пор?

Во–первых, потому, что последствия атомной радиации еще недостаточно изучены. А во–вторых, потому, что те, кого обожгла бомба, не лечились как следует. А не лечились потому, что нет денег. Переливание крови многим не по карману. А такие препараты, как нитромин, доступны только богачам. И самое главное— нельзя все валить на лучевую болезнь. Многие жители Хиросимы и Нагасаки умерли не столько из–за действия радиации, сколько из–за истощения организма и по другим причинам. Если бы правительство отпускало достаточно средств на лечение пострадавших от бомбы, то было бы совсем другое. А что касается келоида… — Накая улыбнулась и погладила Сумико по плечу, — то от него не умирают.

Но келоид будет все время болеть?

Будем лечить. — Накая энергично кивнула головой. — Сделаем все, что в наших силах. А пока что лежите спокойно и не смейте больше пугать себя. А к ним ни в коем случае не ходите. Они знают, что вы здесь?

Не знают, — сказала Марико.

После ухода врача Марико долго ходила по комнатам, прижав руки к щекам. Потом села у постели Сумико.

— Злокачественная анемия… неужели опыты… — Она стала кусать себе пальцы. — Это же чудовищно!.. Нет, не может быть, не может быть!.. — Она простонала сквозь зубы. — У меня голова лопнет от этой мысли…

В тот же день Марико отвезла Сумико в машине в амбулаторию. Там Сумико сделали переливание крови. Сестра стала приходить каждый день, чтобы делать уколы в руку. Затем Накая прописала таблетки без запаха и вкуса, их надо было глотать перед каждой едой и запивать газированной водой. По утрам приходилось есть мелко нарезанную сырую печенку и запивать горячим молоком, смешанным с медом.

Головные боли и головокружение вскоре прекратились. Накая разрешила Сумико гулять по утрам во дворе. Но келоид продолжал беспокоить, особенно по ночам.

Читать разрешалось только при дневном свете, сидя у окна. В кабинете Марико около письменного стола стояли два больших книжных шкафа: в одном книги на иностранных языках, в другом японские. Между шкафами на стене висела картина. На ней нарисованы прижавшиеся друг к другу голые женщины и дети, позади них черный выжженный холм, а в стороне страшные люди, вместо голов у них не то шлемы, не то какие–то железные приборы причудливой формы, и целятся они в женщин и детей из длинных трубок с набалдашниками на концах. Марико сказала, что это копия с картины знаменитого иностранного художника по фамилии Пикассо, того самого, который нарисовал белого лохматого голубя, изображенного на эмалированном значке сторонников мира. Картина эта называлась «Война в Корее».