Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти - Ирвин Ялом

— С вашей точки зрения, — продолжил я, — смерть не есть конец. Вы сказали мне, что смерть — всего лишь ночь между двумя днями и что душа человека бессмертна. В таком случае желание стать экзистенциальным психотерапевтом является для вас проблемой, ведь наши воззрения диаметрально противоположны.

— Но как же вы, — откликнулся он с выражением глубокой озабоченности на лице, — как вы-то можете жить без этих убеждений? И без всякого смысла? — Он погрозил мне указательным пальцем. — Подумайте хорошенько. Как вы можете жить без веры в существо, высшее, чем вы сами? Это невозможно, говорю я вам. Это же существование во тьме. Животное существование. О каком смысле может идти речь, если все обречено на исчезновение? Моя религия дарует мне смысл, мудрость, мораль, божественную помощь и учит, как надо жить.

— Рабби, я не считаю вашу реакцию рациональной. Все эти блага — смысл, мудрость, мораль, умение жить — не зависят от веры в Бога. Ну, конечно, религиозные убеждения помогают вам чувствовать себя спокойно, комфортно, вести добродетельную жизнь. Именно для этого и придуманы религии. Вы спросили меня, как я могу без этого жить. Я считаю, что живу хорошо. Я руководствуюсь доктринами, которые предложили люди. Я верен клятве Гиппократа, которую давал, как и любой врач. Я посвятил себя тому, чтобы лечить людей и помогать им расти духовно. Моя жизнь освящена моралью. Я испытываю сочувствие к окружающим. У меня хорошие, полные любви отношения с семьей и друзьями. Для того чтобы установить границы морали, мне вовсе не нужна религия.

— Как вы можете говорить такие слова? — перебил он. — Я глубоко скорблю о вас. Бывают моменты, в которые я понимаю, что вряд ли смог бы жить без моего Бога, без ежедневных ритуалов, без моей веры.

— А у меня бывают моменты, — ответил я, окончательно потеряв терпение, — когда я думаю, что, если бы мне пришлось посвятить свою жизнь вере в невероятное, тратить время на выполнение 613 каждодневных ритуалов и прославлять Господа, который только и ждет наших восхвалений, — я бы, пожалуй, задумался, а не повеситься ли мне!

На этом месте раввин потянулся к своей ермолке. О нет, о нет, подумал я, он же не собирается ей швыряться… Я зашел слишком далеко! Непозволительно далеко! Под воздействием эмоций я сказал больше, чем хотел. Никогда, никогда я не стремился подвергать сомнению чью-либо веру!

Но нет, он просто хотел почесать голову и выразить свое недоумение: как широка разделяющая нас идеологическая пропасть! Как далеко отошел я от своего культурного наследия! Наш сеанс закончился полюбовно, и мы разошлись в разные стороны — он на север, а я на юг. И я так и не узнал, продолжил ли он изучать экзистенциальную психотерапию.

Я ПИШУ КНИГУ О СМЕРТИ

В заключение несколько слов о том, что значит писать о смерти. Для 75-летнего человека, склонного к саморефлексии, задумываться о смерти и мимолетности вполне естественно. Каждый день я наблюдаю факты, которые слишком убедительны, чтобы их игнорировать: мое поколение исчезает, мои друзья и коллеги болеют и умирают, мое зрение слабеет, и я получаю все больше тревожных сигналов от разных частей моего тела — коленей, плеч, спины и шеи.

В юности я слышал, как наши родственники и друзья говорили, что все мужчины рода Яломов были очень слабыми, — и все умерли молодыми. Я долгое время верил в этот сценарий с ранним финалом. Но вот мне 75. Я уже прожил намного больше, чем мой отец, и знаю, что сейчас живу на выигранное у судьбы время.

Разве любой творческий акт не связан с беспокойством о конечности нашего существования? Именно так считал Ролло Мэй, прекрасный писатель и художник, чьи замечательные кубистические изображения Горы Святого Михаила висят в моем кабинете. Убежденный в том, что мы творим, пытаясь преодолеть свой страх смерти, он продолжал писать практически до конца жизни. Фолкнер говорил примерно о том же: «Цель любого художника — с помощью искусства остановить движение, которое есть жизнь, и сохранить его так, чтобы через сто лет оно возобновилось под взглядом незнакомца».[47] А Пол Теру говорил, что нам слишком больно вглядываться в смерть, и эта боль заставляет нас «любить жизнь и ценить ее с такой страстью, которая, возможно, является конечной причиной всей радости и всего искусства».[48]

Написать что-либо — все равно что произвести на свет новую жизнь. Я люблю процесс создания произведения — от первых проблесков идеи до окончательного безукоризненного текста. Я нахожу удовольствие и в чисто механической работе. Мне нравится «плотницкая» сторона писательского ремесла: поиск идеально подходящего слова, шлифовка и полировка фраз. Необходимо догнать движение фразы и подстроиться под ее ритм.

Некоторые думают, что так погружаться в тему смерти — ужасно… Когда я начинаю рассказывать о смерти, мои коллеги частенько замечают, что, раз я так подробно останавливаюсь на столь мрачной теме, видимо, очень мрачна и моя жизни. Если вы тоже так подумали, значит, я не справился со своей задачей. Я еще раз попытаюсь убедить вас, что смелый взгляд на смерть, напротив, прогоняет мрак.

Порой я передаю свои внутренние ощущения, используя технику «разделенного экрана». Она применяется в гипнотической терапии и помогает пациентам обезвредить некоторые болезненные воспоминания.[49] Вот как это происходит: психотерапевт просит пациента закрыть глаза и мысленно разделить визуальное поле («экран») на две части: в одну половину экрана пациент помещает болезненный образ, а в другую — приятную, успокаивающую картинку (например, прогулка по любимой лесной тропинке или по тропическому пляжу). Постоянное присутствие умиротворяющей картинки компенсирует и смягчает тревожащий образ.

Так и у меня — одна половина внутреннего «экрана» остается трезвой и осознающей мимолетность. На другой же половине разыгрываются сценарии, компенсирующие боль от такого осознания. Чтобы описать этот сценарий, лучше всего подойдет метафора, предложенная биологом-эволюционистом Ричардом Доукинсом.[50] Представьте себе тончайший луч света, который неуклонно движется вдоль огромного массива времени. Все, что луч оставляет позади, погружено в тьму прошлого; все, что впереди, еще только ждет своей очереди выделиться из преджизненных сумерек. Живо лишь то, что освещает лучик. Этот образ разгоняет мглу и приводит меня к такой мысли: мне потрясающе повезло, я здесь, я живу и радуюсь уже тому, что просто существую. Как чудовищно глупо было бы тратить и без того короткий миг пребывания под лучом света на странные схемы, которые отрицают жизнь и обещают, что истинное бытие ждет нас где-то там, впереди, в неохватной и равнодушной тьме.

Работа над этой книгой сродни путешествию, мучительному и трогательному пути назад, к моему детству, к моим родителям. Меня растревожили давно минувшие события. Я поразился, поняв, что тень смерти сопровождала всю мою жизнь. Удивило меня и то, как отчетливо помню я эпизоды, связанные со смертью. Потрясли меня и капризы памяти: например, то, что мы с сестрой, выросшие в одной семье, помним совершенно разные события.

Чем старше я становлюсь, тем ближе ко мне мое прошлое — об этом прекрасно сказал Диккенс. Его строки открывают эту главу. Может быть, я поступаю именно так, как он советует: замыкаю круг, сглаживая все неровности своей жизни, пытаясь охватить взором все то, что сделало меня тем, кем я стал. Теперь, когда я приезжаю в места моего детства или посещаю вечера встреч выпускников, у меня это вызывает больше эмоций, чем раньше. Может быть, я радуюсь оттого, что мне есть куда приехать, что прошлое не исчезло полностью, и я могу вернуться в него, если захочу. Если, как говорит Кундера, страх смерти вызывается страхом исчезновения прошлого, тогда возможность возвращения назад — очень хорошее утешение.[51] Мимолетность преодолена — пусть всего лишь на миг.

ГЛАВА 7. РАБОТА СО СТРАХОМ СМЕРТИ: РЕКОМЕНДАЦИИ ПСИХОТЕРАПЕВТАМ

Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

Теренций

Хотя эта глава адресована в первую очередь психотерапевтам, я старался использовать как можно меньше профессиональных терминов, и надеюсь, что она будет понятна любому читателю. Даже если вы не психотерапевт, не откладывайте книгу.

Мой психотерапевтический метод не является общепринятым. Экзистенциальный подход включен далеко не во все программы подготовки психотерапевтов (кое-где он даже не упоминается). Следовательно, многие терапевты могут счесть несколько странными и описанные мною клинические случаи, и мою интерпретацию. Чтобы мой подход стал понятен, я должен прояснить, в каком значении употребляю термин «экзистенциальный».