Бонжур, Антуан ! - Анатолий Злобин

- Я тебе сейчас расскажу свою тайну, - объяснил тут Иван. - Почему я начал спорить тогда с этой Любкой, как ты думаешь?

- Ага, - засмеялся я, - сам решил признаться, пока я до тебя не добрался. Открой свою черную тайну, Иван Шульга.

- Любка сказала, что их предал русский. - Иван виновато смотрел на меня.

- Извини-подвинься, Ванечка, опять ты мои карты путаешь. Не понимаю только, какая разница, кто их предал?

- Мне было обидно за своего человека, - пояснил Иван, глядя на меня преданными глазами. - Я не хотел, чтобы русские были тут предателями. Ведь мы в маленькой стране живем. А наши Арденны совсем маленькие. Люди делали слухи после войны, что "кабанов" предал русский человек. Я даже у президента брал совет, и он сказал, если это был русский, то лучше не говорите нашему другу, тебе то есть.

- Значит, и президент в вашем заговоре участвовал? Черный монах тоже русский. Но разве можно про него сказать, что он русский человек?

- Он капиталист, - убежденно выговорил Иван. - Его надо потрясти, если он их предал.

- До этого еще не дошло. Есть еще провалы в моей схеме, Иван. И к Матье Ру у меня еще есть вопросы, а он почему-то не едет. Что-то привезет он нам: схему боя, адрес Альфреда?..

Но Матье выложил нечто более ценное: групповую фотографию "кабанов". Я сразу узнал отца и Альфреда, они стояли рядом, и отец заразительно смеялся. Я мигом сложил: одиннадцать! Все в сборе! Вот когда Мишель мне на глаза попался, это не менее важно, чем адрес Альфреда, тем более, что и визитная карточка Меланже лежала тут же: Марш-эн-Фомен, рю де Шан, пятнадцать.

Интересные вещи рассказал Матье. Он совсем забыл про эту фотографию, которую Альфред подарил ему, когда Матье отвозил его в Марш. Альфред сказал тогда, что их снимал сам полковник Виль, частенько приходивший в хижину. И имена "кабанов" назвал Матье. Трое русских, Василий, Семен, отец, и два бельгийца, не считая Альфреда: Мишель и Морис. Четвертого бельгийца он помнит только по кличке: Король. К сожалению, Ру не может точно указать на фотографии, кто где стоит, слишком много лет прошло, а он был в хижине всего два раза. И фамилий не знает.

Итак, Мишель и Морис - снова два имени подходят под инициалы, вырезанные на ноже. Тени погибших обступают меня. Нет, тут без архива не разберешься, надо устанавливать поименный список всех "кабанов".

"Кабаны" стояли в ряд, и дело было солнечным днем, одеты все налегке, некоторые только в рубашках. У всех в руках оружие, а у отца на поясе еще и две гранаты. Где-то здесь и Милан Петрович, его покажет Антуан. Возможно, методом исключения мы все-таки доберемся и до остальных?

- Альфред назвал еще одно имя, - объявил Ру.

- Где же оно?

- На схеме.

Я осторожно развернул пожелтевший листок, который Матье извлек из записной книжки. Схема оказалась выразительной. Мост и три стрелы, устремленные к нему. Три стрелы, вонзающиеся в кружок. Перед мостом набросан неровный квадрат, который мог обозначать машину. А над квадратом одно-единственное слово: Дамере.

- Что ты скажешь, Иван?

- Он говорит, - ответил Иван, - это у них прозвание такое: Дамере. А откуда оно взялось, он не помнит. Он думает, что это прозвание относится к машине. А стрелки рассказывают, откуда боши стреляли по мосту.

Да, пожалуй, так оно и было. Мост, машина, кружок и три стрелы, разрывающие его. И неведомое имя, которое никому ни о чем не говорит. Кто такой Дамере - предатель или преданный? Что хотел сказать Альфред Меланже, рисуя схему: рваные стрелы, кружок, имя? А где тут поворот дороги? Надо ехать на мост, ориентировать схему на местности и еще раз продумать, что было там.

Мы уже выезжали со двора, когда Сюзанна выбежала из дома и остановила нас криком: "Телефон!"

Кто бы это? Иван взял трубку и удивился.

- Это Жермен телефонирует. Она хочет знать, здесь ли ты?

- Где же я, Иван? Передай мадам, что я рядом с тобой.

- Она хочет сообщить тебе адрес Альфреда. Она два дня искала и утром нашла. - Иван отодвинул трубку. - Я скажу, что у нас уже есть адрес.

- Ни в коем случае, Иван, делай вид, что записываешь, так, так, повтори, рю де Шан, пятнадцать. Вот так, мой миленький. А теперь произнеси, что мы благодарим ее изо всех наших сил. А ну дай, сам скажу. - Я завладел трубкой и заговорил елейным голосом, на какой только был способен: Бонжур, мадам Жермен. Виктор Маслов передает сердечное мерси пур мадам. У меня нет слов, чтобы выразить вам свой манифик. Гран мерси, мадам.

ГЛАВА 16

И опять мы неслись сломя голову - с каждым километром все упорнее становилась неудержимая наша гонка. Я сидел рядом с Антуаном, вжавшись в сиденье, и вел нескончаемый диалог со спидометром. Диалог не отличался разнообразием, но больше вопросов не было. "Сколько?" - спрашивал я, кося глазом на выпуклый значок спидометра и в то же время будучи не в силах оторваться от дороги. "А теперь сколько?", "А теперь?".

И последний оставался вопрос: когда же? Больше я не в силах был вопрошать, мне требовались ответы.

Спидометр отвечал мне бесстрастным покачиванием стрелки, дорога неудержимым мельканием плит, домов, столбов, рекламных щитов, живых изгородей. Стрелка ползла безмолвно, пружинисто, казалось, она тоже преодолевает сопротивление бетона и воздуха, которые стремглав неслись навстречу. Тонкий кончик стрелы едва заметным касанием скользил по цифрам: сто, сто десять и еще чуть правее, еще ожесточеннее и стремительнее. Антуан выжимал из машины все, что мог, а мог он многое, сегодня я как никогда убедился в этом.

Из-за бугра налетел косой перекресток, левая дорога по касательной вонзалась в ближний лесок. У придорожного ресторана красуется яркий туристский автобус, слева встречный голубой знак: "Бастонь - 12 километров", а ведь только что были в Бастони, проскочили сквозь нее пулей, я даже американского мемориала не разглядел; указатель отброшен в прошлое, вместе с автобусом пропал за домом, за рощей - опять безудержно мелькают, бросаются под колеса бетонные плиты, которыми начинена земля. Дорога стремится прямо и под уклон, Антуану есть где разгуляться. Стрелка упруго переползла еще на одно деление, зацепилась за него - идем на пределе. Все напряжение нынешнего дня вылилось в эту бешеную гонку.

Уже километров сто, как я перестал понимать, что происходит, куда мы мчимся, где находимся. Но надежда все-таки оставалась у меня. Надежда и Антуан Форетье.

Дорога вильнула вправо, на ровной плоскости плато раскрылся провал. Машина устремилась по склону. Провал раздвинулся, разросся в котловину - на дне возник зовущий краснокрыший городок. Антуан сбавил скорость, мы уже въезжали в улочку. Тут же и указатель подвернулся - Уфализ. Сонные узкие улочки, сдавленные дома, пустые магазины, приспущенные жалюзи. Не для нас этот покой. Антуан крутил по улочкам, не задумываясь, мы почти не сбавляли скорости. Выскочили на центральную площадь: ратуша, церковь, отель, магазины. Я увидел лоток мороженщика.

- Остановимся, Антуан. Пауза, антракт.

- Нет! - отрубил он, не отрываясь от руля. - Тут туристы. Антуан и Виктор - не туристы. Альфред ждет Антуан и Виктор, - он недобро засмеялся и прибавил газ.

Мелькнул последний дом городка, дорога пошла серпантином. Котловина превратилась в провал, провал сошелся, затянулся равниной, снова по сторонам плоское плато. Сверкнул зовущий Уфализ и так же призрачно растаял за спиной.

Я облизал пересохшие губы. Что-то тут не так. Слишком долго мы мчимся, слишком долго нет Альфреда. Иван, наверное, заждался нас и тоже ломает голову, а мы все мчимся. Пятый час продолжается эта неистовая гонка, пол-Бельгии проехали, а конца не видать. Куда несемся? Что ждет нас в конце пути? Когда же он будет, этот конец? Опять накатываются бесполезные вопросы, и я не продерусь сквозь их алогичность.

А как чисто и доступно начался день. Я нашел связующий вопрос. Сидели, пересмеивались с Сюзанной, приехал Матье, Жермен голос подала. Ничего у нее голосок, ласкательный. Мягко хотела постелить, да промазала. Я сразу понял, почему она подала голос, и в Марше уже не удивился.

И на мосту все было ясно и просто, но только горше стало оттого. Вот где кончилась утренняя свежесть родника - еще на мосту. Конечно, "кабаны" ни о чем не подозревали, вышли всей группой на мост, чтобы договориться о последних деталях, - и сразу с трех сторон ударили автоматы: три стрелы, нацеленные на мост. Партизаны прыгали с моста прямо в ночь и погибель. А ведь там высоко было. Я при солнце попробовал кинуться на откос и то еле удержался. Нет, отец не был ранен первой пулей в ногу, как предполагал Антуан. Он сломал ее или вывихнул, когда прыгал с моста. И потому решил остаться, чтобы прикрыть остальных: он понял, что не сможет уйти, так пусть хоть уйдут другие. А немцы бросали ракеты и продолжали бить из автоматов сверху. Только Альфреду удалось вырваться из этого пекла. Альфреду и тому, второму. Тот-то знал, что ждет их на мосту, и он в последнюю минуту отстал от группы, юркнул в кусты и был таков. Он видел ракеты, слышал крики, треск автоматов, а может, и сам стрелял. А может, он и есть Дамере?..