Дед Мавр - Александр Евгеньевич Миронов

не поораторствуешь. И, с опаской за самих себя, старались воздерживаться от краснобайской критической «рубки».

Находились ораторы иного рода. То ли из дружеских побуждений, то ли чтобы свое красноречие с блеском продемонстрировать, начинали напропалую, безудержно славословить-хвалить явно скороспелую, недоработанную повесть или рассказ.

Я чувствовал, как постепенно распалялся сосед: поерзывает на стуле, беззвучно шевелит губами, все быстрее перебирает пальцами сложенных на животе рук. Взорвется? Одернет едкой репликой источающего словесную патоку? Или так недвусмысленно хмыкнет по его адресу, что весь зал хохотом зальется? Вывале и так, и всегда по-новому, неожиданно. А то и совсем просто: толкнет меня локтем в бок, мотнет головой в сторону трибуны,— мол, смотри и внимательно слушай. И тут же — вполголоса:

— Сейчас закукарекает от восторга.

Мгновение — и славословию конец, «защитника» будто ветром с трибуны сдуло. По залу проносится вздох облегчения. И все видят, как до корней волос краснеет «подзащитный», отныне и навсегда уяснивший, что на «дружеском» славословии в литературу не войдешь…

Еще больше доставалось от Деда любителям выступать по любому поводу и вопросу. Стоит такой на трибуне, давным-давно исчерпал отведенный регламент и кроме себя самого не слышит и не замечает ничего. Ни равнодушных шепотков, перепархивающих по рядам кресел… Ни шелеста газетных страниц в руках у многих… Ни тех, кто демонстративно уходит… Даже неоднократные просьбы председательствующего придерживаться регламента не действуют.

Мавр терпит. Молчит. Сидит, откинувшись на спинку кресла. И пальцы рук, как обычно, переплел. И голову опустил на грудь, глаза зажмурил: весь внимание. А в перерыве подойдет к «исполнившему свой долг» оратору, похлопает ладонью по плечу и скажет, умышленно усиливая прирожденную скрипотцу в голосе:

— Ну, браточка, спасибо… Удружил...

— Чем? — улыбается тот, предвкушая похвалу.

— Замечательной речью своей. Давне-енько я так сладко не спал. Сделай милость, выступай почаще…

Он и в невзгодах, в хворях оставался таким же мудрым жизнелюбом. Переносил болезни до того стоически, что и самые близкие не догадывались о его состоянии. Не жаловался. Не капризничал. Решительно пресекал разговоры о болезнях. Лишь в крайних случаях обращался к врачам. Зачем беспокоить, перекладывать собственные невзгоды на других? И даже своей временной слепотой старался не докучать никому, защищаясь от нее шутливым юмором.

Купается в Черном море, в Коктебеле, лежит на воде животом вверх, как огромный поплавок, пока не устанет или не надоест. А когда надоест, станет на ноги, сложит рупором ладони и крикнет так, чтобы было слышно и на мужском, и на женском пЛяжах:

— Лю-ди, где вы? Ку-да мне плыть? — И очень радовался многоголосым ответным откликам с берега: — Вот, значит, как я всем нужен! Не дадут утонуть!

Одного не любил: нырять, окунаться с головой в воду.

Начну его уговаривать:

— Давай вместе нырнем. Посмотришь, как это здорово.

А он отмахивается, сердито качает головой:

— Нырнем-мырнем! Нырну да и врежусь башкой в камень! Мыряй, если хочешь!

И все же я однажды обхватил его руками за шею и вместе с ним опустился под воду. «Пускай хоть затрещину влепит,— решил,— но должен испытать, какое это огромное удовольствие!»

Поддерживая, помог выпрямиться, потверже стать на ноги. Ну и «выдаст» же сейчас… Но Дед и не думал, не собирался «выдавать». Помолчал. Погладил себя ладонями по груди. И вдруг попросил:

— Слушай, давай мырнем еще разок. Будто десять пудов с плечей свалилось…

Он очень любил коктебельское лето и, пока позволяло здоровье, со Стефанидой Александровой и Тамарой приезжал ко мне на дачу. У них даже комната своя была в нашем трехкомнатном домике, которая и поныне называется «Мавровской». Уславливались о приезде заранее, в Минске. Но как-то и условленный день прошел, и еще неделя, а о Деде и его «свите» — ни звука. Не стряслась ли какая-нибудь беда?

В ответ на отправленный в Минск телеграфный запрос письмоносец вручил нечто непонятное:

«Летучий голландец идет под всеми парусами тронут смертельно Ванюшка».

Какой летучий голландец? И почему тронут смертельно?

А два дня спустя в калитку вошла Тамара.

Естественно, первый вопрос:

— Где они?

— На автобусной станции,— ответила девушка, почему-то опуская глаза.— Тяжелые чемоданы, Иван Михайлович просит помочь.

Я бросился на станцию, впопыхах не обратив внимания на такси, стоящее недалеко от калитки. Примчался, а там ни Деда, ни его жены, ни чемоданов. Поискал минут десять — нету. Вернулся домой, вошел в калитку и остолбенел: в плетеном кресле, важно скрестив на груди руки, торжественный и неприступный восседал «летучий голландец». Матросская тельняшка с закатанными выше локтей рукавами… Седая бородка валиком от уха до уха через всю шею… Одна из моих трубок в зубах… Шляпа с большими полями сдвинута на затылок…

— А ну,— проскрипел,— докладывай, какими штормами и куда тебя носило ровным счетом тринадцать минут?

Оказывается, потому и задержался, что отращивал «голландскую» бородку и разрабатывал сценарий предстоящей встречи!..

Дед никогда не был чрезмерно требовательным, не отличался привередливостью, но если что-либо оказывалось не по нраву, открыто об этом говорил. И мне вскоре после приезда сказал:

— Всем комната хороша, кроме одного. Почему дверь выходит прямо наружу? Пристроить бы веранду: ночью на свежем воздухе приятнее спать, а днем, в солнцепек, можно укрыться под крышей.

Мы оба давно взяли за правило в любых случаях не увиливать от пускай даже самых щекотливых вопросов, и я, не пытаясь скрыть, ответил:

— Сейчас не получится. Туговато с деньгами.

Мавр хитро прищурился, усмехнулся:

— Вот как? Не знал, что веранды в Крыму принято строить из денежных купюр. В Белоруссии для этого вполне годятся деревянные балки и доски.

— Без денег и там не достанешь…

— А все необходимое уже есть. С утра и хлопцы придут. Ты только нам не мешай, ладно?

И утром действительно на дачу приехали четверо молодых плотников. И доски, и балки, и шифер для веранды привезли из Феодосии.

Сияющий от удовольствия Дед целую неделю распоряжался ими, как заправский прораб. А в конце недели «сгонял» меня а магазин сельпо за сухим вином:

— Теперь и отпразднуем новоселье!

Он всякий раз молодел, когда удавалось вот так развернуться и щедро расплескать приглушенную прожитыми годами энергию. И заметно мрачнел, замыкался в себе от скуки, однообразия, хотя бы и вынужденного безделья. В такие минуты и изобретал свои неожиданные для всех «придумки», наподобие «летучего голландца»: чтобы и себя, и окружающих подбодрить и развеселить.

Иной раз и перехватывал через край. Да так, что потом самого себя ругал напропалую. Как в том