Чётки - Голиб Саидов

На мгновение я застыл от ужаса представленного. Но то было всего лишь мгновение, которое как вспышка молнии озарила меня, высветив заодно и то место, где за минуту до этого стоял вечно живой и непоколебимый вождь мирового пролетариата. В это самое мгновенье, «пьедестал» в моем сознании рухнул и я увидел, что на этом месте ничего нет – оно было пустым.

В ту же секунду я почувствовал, как боль отпустила меня. Я улыбнулся: мне стало одновременно смешно и немного грустно. Так, наверное, бывает всегда, когда кончается сказка, подумалось мне…

Бусинка двадцать третья – Взгляд вперёд и два назад

Вячеслав Григорьевич Сааков, безусловно, являлся незаурядной личностью. В бухарском педагогическом институте он читал нам лекции по истории КПСС. Однако, нас – молодых студентов – больше привлекали не истории про родную партию, а сам лектор. Являясь кандидатом исторических наук, он не только в совершенстве владел своим предметом, но и был всесторонне образованным человеком, всегда проявляя непосредственный интерес к различным областям человеческой деятельности.

О нём ещё при жизни было сложено немало легенд. Одна, из них характеризует его как феноменальной памяти специалиста, способного легко и без запинки воспроизвести по памяти любую страницу из учебника по истории партии. А память у него и впрямь была великолепная: упорно ходили слухи, что он так же, как Македонский и Наполеон, помнил по именам всех своих подопечных.

Как и все неординарные личности, Вячеслав Григорьевич был склонен различного рода чудачествам.

К примеру, активной и прилежной в учёбе активистке, у которой в зачётной книжки стояли сплошные «отл» («отлично»), он, без особых угрызений совести мог вкатить «удов» («удовлетворительно»). При этом, аргументация его была более, чем убедительная:

– Если Вы полагаете, что моя оценка не справедливая, то мы можем составить новую аттестационную комиссию для повторной сдачи, – часто говаривал он, и добавлял после короткой паузы – только учтите: я тоже приму в ней самое непосредственное и активное участие. Я сам, знаю этот предмет на «четвёрку»…

И наоборот – какому-нибудь неуспевающему по многим предметам шалопаю, он запросто мог поставить «хор». Следует, при этом, отметить, что благодаря своему размашистому почерку, это его «хор», больше было похоже на «хер».

Или, вспоминается ещё один случай, о котором мне поведала сестра, учившаяся на два курса выше меня.

Как то, на очередной поточной лекции, Сааков решил задержать своих слушателей, дав им своеобразное задание: каждый обязан был выразить в стихотворной форме своё отношение к нему.

Всем поскорей хотелось выскочить из академических стен на волю, а потому, многие, в юмористической и плаксивой форме стали сочинять банальные строчки, не блещущие оригинальностью и похожие друг на друга. Что-то вроде:

«Милый дедушка Сааков,

Мы вас любим всей душой.

Пожалейте нас, студентов,

Отпустите всех домой!»

И только одна студентка, возмущённая выходкой преподавателя, написала:

«Ещё ни один из великих людей не писал по прихоти какого-то самодура. Я же, не стану делать, тем более, что не принадлежу к их числу…»

И поставила свою подпись.

Через пару дней, на очередном занятии по истории, Вячеслава Григорьевича было не узнать: от переполнявшего его гнева, он не находил себе места, метая громы и молнии из под нахмуренных густых бровей. Его длинный с заметной горбинкой нос ещё более стал похож на хищный клюв орла, готового в любую секунду растерзать свою наглую жертву.

– Нет, я ничего не сделаю этому человеку, – процедил он сквозь зубы, огласив на всю аудиторию эту записку, не называя, при этом, автора – более того, он вправе выбрать другого преподавателя для сдачи экзамена. Но, такой… такого… – он с трудом подбирал слова – мне ещё никто не смел!

По окончании семестра, эта самая девушка придёт на экзамен именно к нему и, благополучно сдав экзамен, получит «хер». Просто, «отл» он почти не ставил никому.

К числу же недостатков (а в советскую эпоху, иначе, чем недостатками это было трудно назвать), можно отнести его неравнодушие к хорошему армянскому коньяку и к красивым и умным девушкам.

Сам я, являясь далеко не ангелом, бывало, частенько захаживал к своему однокурснику в общежитие, где вовсю бурлила настоящая студенческая жизнь. А потому, несколько раз, и мне доводилось сталкиваться с любвеобильным преподавателем, чуть ли не лоб в лоб, в темных и длинных коридорах институтского городка. Не сложно догадаться о том, какие лекции там читал наш любимый «историк», но то, что не о Ленине и не о съездах РСДРП, могу ручаться почти стопроцентно.

В одно прекрасное весеннее утро, выйдя на балкон, я нежно потянулся, разминая на солнышке свои косточки и вдруг чуть не обомлел: прямо напротив меня, в соседнем корпусе, на таком же самом балкончике я увидел своего преподавателя, мило и по-хозяйски, подметающего мусор, и тихо мурлыкавшего что-то себе под нос. Из всей одежды на нем были лишь черные сатиновые трусы.

«Ничто человеческое мне не чуждо», почему-то, пронеслось в моей голове. Неожиданно наши взгляды встретились, и я не нашёл ничего лучшего, как поздороваться с ним, кивнув учителю головой. На что он, высоко подняв над головой веник, торжественно помахал им. «Смог»– вновь, про себя, подвёл я резюме, вспомнив английский анекдот.

А ещё через пару дней, я сидел прямо напротив Саакова, за первым столом, и, внимательно слушая его, пытался вникнуть в сложные перипетии истории, мучительно размышляя о передрягах, в которые влезли большевики. По окончании лекции, Вячеслав Григорьевич стал вызывать студентов к доске, дабы проверить, как было усвоено предыдущее занятие. В числе прочих, он назвал и мою фамилию.

– Я не готов – пришлось сознаться мне.

Сааков собрал в один грозный пучок свои мохнатые брови и, пристально глядя мне в глаза, строго спросил:

– Гулял?!

– Да… – выдавил я с трудом, низко опустив глаза в пол.

– Та-ак, понятно – протянул он – что ж, давайте свою зачётку, молодой человек.

Мне не оставалось ничего другого, как протянуть ему свою студенческую книжицу.

Когда же, по окончании пары, я раскрыл её, моему взору предстал знакомый «китайский иероглиф» – «хер». Странно, но я почему-то, даже не очень был удивлён…

Мне известен диалог, состоявшийся между Сааковым и одним из моих приятелей, во время сдачи одной из сессий:

– Как дела?

– Хорошо.

– Как родители?

– Хорошо.

– Ну, тогда и тебе «хорошо», давай зачётку…