Идеальная мишень - Чингиз Абдуллаев

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Амстердам. 13 апреля

Сегодня вечером я не выехал из Амстердама. На это у меня были свои соображения. Есть вещи, о которых мои преследователи даже не догадываются.

Только самому себе я могу сказать, какая я сволочь. Вчера ночью после возвращения от Самара Хашимова я позвонил Кочиевскому. И все рассказал.

Рассказал, понимая, как подло я поступаю. Но у меня нет выбора. Мне нужны деньги. Мне нужно получать тысячу долларов за каждый день, проведенный с этими мерзавцами. Деньги переводят в немецкий банк, где я открыл счет сегодня утром после возвращения от Кребберса.

Я достал свой мобильный телефон и позвонил Кочиевскому.

— Добрый день, — я все еще помню, что разница с Москвой два часа.

— Что у вас случилось? — перебивает Кочиевский. — Почему вы не позвонили?

— Вам уже доложили? — устало спрашиваю я. — Вы хотели, чтобы я позвонил вам непосредственно с места происшествия? Чтобы меня арестовали прямо на месте убийства Кребберса?

— Кто его убил?

— Я думал, вы мне об этом расскажете.

— Перестаньте шутить, — злится Кочиевский, — как его убили?

— Стрелял снайпер. Очевидно, из соседнего дома. Стрелял профессионал. Два выстрела в течение секунды-двух. Оба почти точно в сердце.

Расстояние было метров сто или сто пятьдесят.

Я честно выполняю свою работу, докладываю с предельной точностью.

— А двое кретинов, которые были с вами, ничего не заметили? — разочарованно спрашивает Кочиевский.

— Кажется, не заметили. Да они и не могли ничего видеть.

— За вами кто-нибудь ехал?

— Был сильный туман. Но на дороге никого не было, это абсолютно точно.

Никого, кроме ваших людей.

— Ясно. Когда вы должны звонить вашему голландскому знакомому?

— Сегодня вечером.

— Очень хорошо. Сообщите ему о смерти Кребберса и проследите за его реакцией.

— Ваших людей предупреждать?

— Нет. Отправляйтесь один. Он может заметить моих людей, и мы сорвем всю игру. Вы меня поняли?

— Все понял. Тогда вечером я с ним встречусь.

Откуда знать Самару Хашимову, что я еще вчера рассказал Кочиевскому о нашем разговоре? Откуда ему об этом знать? Ведь для этого нужно осознавать мотивы моего согласия работать на такого мерзавца, как Кочиевский. Не знаю почему, но у меня весь день было плохое настроение. Может, на меня подействовала смерть Кребберса. Он ведь умер один и остался лежать в своей квартире с простреленным правым легким и сердцем. Если он не умер в ту секунду, когда захлопнулась дверь, а я думаю, что он все-таки умер, тогда он должен был очень мучиться в последние минуты своей жизни. Может, мне нужно было остаться и помочь ему? Или попытаться сломать дверь? И хотя я почти наверняка убежден, что он умер, тем не менее сознание собственной вины давило на меня. Я все время пытался отогнать жуткие видения — старик корчится от боли, пытается доползти до телефона, до окна, чтобы позвать на помощь… Конечно, если он остался жив.

Я мечтал о его быстрой смерти как о некой награде, которую заслужил несчастный Кребберс. Может быть, в последние минуты своей жизни он сожалел, что так бездарно растратил жизнь, дарованную ему Богом. Возможно, он боялся остаться один. Подумалось, что и я буду умирать вот так же страшно и одиноко, только в чужом городе и в чужом доме. Ведь моя болезнь не дает мне шансов на быструю и легкую смерть. Я буду умирать долго, в страшных мучениях. Если, конечно, не упрошу усыпить меня до того, как превращусь в неуправляемый комок нервов и клеток, обезумевших от неистового желания жить и одновременно жаждущих скорой смерти как избавления от страдания.

Если верить врачам, мне осталось не так много, всего несколько месяцев.

Если верить врачам… Если даже их прогнозы слишком пессимистичны, то я буду жить не два-три месяца, а четыре или пять. Ну а в худшем случае — мне осталось не больше четырех недель.

Не хочу об этом думать. Человек странное существо. Я иногда даже начинал забывать о своей болезни, о близкой смерти. Когда во время полета наш самолет вдруг сильно тряхнуло и я испугался, то, поймав себя на этом чувстве, едва не расхохотался. Смертник испугался авиакатастрофы. Но ведь говорится: кому суждено быть повешенным, не утонет и не сгорит. Прожить мне надо как можно дольше, хотя бы ради оплаты за каждый день, проведенный в компании с Широкомордым и Мертвецом. Может, стоит подойти к ним и узнать их настоящие фамилии? Или даже пригласить в ресторан и дружно распить бутылочку-другую.

Впрочем, это, конечно, фантазии. Они не пойдут, а я не стану их приглашать.

Возможно, что именно эти двое станут моими палачами, так что и пить с ними нечего. Да и моим «компаньонам» не стоит появляться вместе со мной, чтобы подозрительный Кочиевский не отдал приказа об их ликвидации.

Но именно потому, что я человек и мне не чуждо ничто человеческое, я вдруг решил остаться в Амстердаме. После смерти Кребберса я словно проснулся.

Ведь у меня нет никаких шансов снова вернуться в этот прекрасный город с его каналами, увидеть его благожелательных людей, побродить по его многочисленным музеям. Неужто я не имею на это права! Мне раньше доводилось бывать в Амстердаме, но по понятным причинам я всегда обходил все злачные места, служба обязывала. Но теперь, когда я был свободен и мог делать все, что хочу, не боясь наказания и «оргвыводов», меня туда нисколько не тянуло. И я понял, что смерть — это утрата интереса ко всему живому. Притом это не мгновенный обвал, а длительный процесс отмирания клеток, но начинается он именно в тот момент, когда клетки теряют интерес к жизни, перестают делиться и размножаться. В финале они отмирают.

Мне не хотелось стать конгломератом таких клеток. Пока я есть, я буду жить полноценной жизнью, брать от нее все. Так я решил про себя. Но, увы, никакого интереса к женщинам я не испытывал. Наверное, из-за болезни у меня атрофировались железы, отвечающие за мое сексуальное влечение. Я шел по «розовым кварталам» и глазел на выставленный в них товар пустыми глазами.

Существует мнение, что умирающих тянет совершать безумства, жадно глотать доступные удовольствия. Теперь я понял, что это мнение ошибочно. Мне неинтересны продажные девки, просто неинтересны. Мне не страшно рисковать, не боюсь умереть даже от СПИДа. Но они вне моих интересов. И я отправился просто побродить по улицам города. Хотелось вдыхать холодный воздух, смотреть на нарядно одетых малышей. Как глупо, что я не увижу своих внуков. Вот и мой отец не увидел своих внуков. И мой дед. Может, и в этом есть своя закономерность.

Рок, висящий над нашей семьей.

Я вернулся в отель в седьмом часу вечера, обнаружив сидевшего в холле Мертвеца. Конечно, он меня узнал, но сделал вид, что вообще не интересуется мною. Я поднялся в свой номер, лег на кровать, развернул газету. Только через несколько минут я понял, что купил газету на итальянском, которым не владею.

Отложив газету, я закрыл глаза. С тех пор как мы виделись с Кочиевским, прошло несколько дней. А кажется, что минуло несколько месяцев. За это время два человека погибли, сколько еще смертей впереди, я не знаю.

Перед моими глазами встала эта картина. То, что произошло десятого апреля. Кочиевский играл со мной, как сытый кот с мышкой. Он то отпускал меня, то вновь прихлопывал своей когтистой лапой. Я думал сначала, что он хочет использовать меня как смертника. Честное слово, я бы пошел даже на убийство. В конце концов, ничего другого я не умел. Но у него был более дьявольский расчет.

— Пятьдесят тысяч долларов, — предложил Кочиевский, — и еще тысячу за каждый день. Нам нужен именно такой человек, как вы, Вейдеманис.

— Что я должен делать? — Я почувствовал, как у меня дрожит от напряжения голос. Неужели он догадается по моему голосу, насколько мне нужны эти чертовы деньги? Но он не просто догадывался — знал все.

— Мы собираемся поручить вам розыски одного нашего друга, — сказал тогда Кочиевский, — по нашим сведениям, он уехал куда-то за рубеж, решив скрыться от нас. Ваша задача найти его…

Он молчал, явно чего-то недоговаривая. Он смотрел на меня, словно ждал моих вопросов. И я задал ему вопрос:

— Только найти?..

— Нет, конечно, не только… Иначе мы бы послали на поиски совсем другого человека. У вас будет трудная задача, мистер Вейдеманис. Вам нужно найти сбежавшего за рубеж бывшего сотрудника ГРУ, который будет делать все, чтобы мы не обнаружили его в ближайшие несколько недель.

— И это все?

— Конечно, не все. За обычные розыски не платят таких денег. И не предлагают детективу доплату за каждый день его работы, ведь вы можете растянуть удовольствие на долгие годы… — Он увидел по выражению моего лица, что сказал глупость, и быстро поправился:

— Или на несколько месяцев. Итак, ваша задача найти человека, фотографии которого мы вам дадим. Надо обнаружить его во что бы то ни стало. Само собой разумеется, что он старательно заметает свои следы.