Дипломатическая быль. Записки посла во Франции - Юрий Дубинин

Вернемся, однако, в 1960 год, к поездке по Франции. С Хрущевым его семья. Помимо жены Нины Петровны, сын и три дочери, и, конечно, зять — Аджубей. Хрущев — человек многих крайностей. Подобное семейное сопровождение — одна из них. Из Парижа реактивный лайнер средних дистанций — «Каравелла» — гордость французской авиационной техники тех лет, круто набрав высоту, взял курс на Бордо. Не могу не отметить радости Хрущева, когда он оказался в квартире одной из новостроек в пригороде Бордо. Даже с небольшим ростом Хрущева ему достаточно было поднять руку, чтобы достать до потолка. Хрущев стал громко созывать А. Н. Косыгина, других сопровождающих его именитых людей. Смотрите! — восклицал он. Вот видите, люди довольны; им вполне достаточно двухметровой высоты, а в Москве все сопротивляются: не хотят меньше двух метров сорока! Не понимают!

— А где у вас ванная? — спрашивает Хрущев хозяйку квартиры.

— У нас нет ванной, — отвечает она, — у нас душ.

— И вас это устраивает?

— Да, конечно, — отвечает, оглядываясь по сторонам, скромная женщина, оказавшаяся вдруг на первом плане какого-то огромного события.

— Ну вот, видите, — продолжает воспитывать своих Хрущев, — и ванны не надо, достаточно душа!

Все это приводит его в отличное расположение духа. Еще одно проявление крайностей.

Путь от Бордо до газовых месторождений Лака и дальше на юг мы проделываем на автомашине. Эго серийный «ситроен» лучшей марки, который в посольстве называют «лягушкой» за своеобразие формы. Эта модель по многим своим конструкционным особенностям обогнала время, однако размера эта машина небольшого. В салоне сам Хрущев и сопровождающий его французский министр: туда больше никого не втиснешь. Впереди, рядом с водителем, одно место. Его отдают для переводчика потому, что разговор в пути не умолкает ни на минуту. Для переводчика, но для какого? Советского или французского? Я принимаю предложение моего французского коллеги князя Андронникова чередоваться по этапам: не делить же нам вдвоем одно сиденье?! — гордо заявил он. Первый перегон достался князю, на второй отправился я. Но вдруг на первой же остановке князь подбежал ко мне со словами:

— У меня большие неприятности. Начальство строго приказало мне быть рядом с Хрущевым все время, не упускать ни одного произнесенного им слова. Я согласен, — продолжает он, — всю дорогу сидеть рядом с вами на этом единственном месте рядом с водителем.

Я, конечно, тоже не против, и мы на протяжении многих километров поочередно выворачивали головы назад в ритм реплик, которыми обменивались позади наши высокие собеседники.

Марсель — город людей с южным темпераментом. Когда Хрущев и я как неотступный его спутник вышли на улицу после одной из чинных встреч, огромная толпа, собравшаяся перед зданием, вдруг прорвала заслоны и, как волна, покатилась на нас. Вся охрана бросилась ей навстречу, но вмиг была поглощена восторженными сторонниками советско-французской дружбы. На какой-то миг премьер и я остались одни перед стремительно приближавшейся лавиной людей. Наша машина была в нескольких метрах. Я подтолкнул Хрущева к ней. Он, сполна оценив опасность, юркнул на переднее, «мое», сиденье. Я едва успел вскочить на «его» место в салоне и крикнуть французскому водителю «вперед», как в открытое стекло рядом с Хрущевым втиснулся целый букет рук. Они схватили руку Хрущева, в то время как машина делала рывок, и мне пришлось двумя руками помогать ему тянуть его руку в обратную сторону. В глазах у Хрущева промелькнул неподдельный испуг. Машина вырвалась, отделавшись вмятиной на моей дверце, и помчалась по марсельским улицам, не зная куда, пока ее не догнали и мотоциклисты, и машины охраны, и кортеж, и местные власти и т. д. и т. п. Помятый «ситроен» был заменен на другой, и, насколько мне известно, это вообще было единственное приключение, связанное с обеспечением безопасности. Позже я слышал, что за отличную работу во время поездки советского лидера по Франции работники соответствующей нашей службы получили высокие награды…

Была, разумеется, в поездке и кукуруза. Хрущеву показали связки чудесных початков, а он, сияющий, не мог удержаться от замечания, что урожаи-то могли быть и повыше. В общем, эпоха и человек были представлены во всех деталях.

Сопровождавшие Хрущева французские министры держались предупредительно и скромно, острых проблем не поднимали. Исключение составил лишь член французского правительства Луи Жакино, который оказался рядом с Хрущевым на севере, где все — и Верден, и Реймсский собор — говорило о сложном прошлом в отношениях между Францией и Германией. На свою беду, Жакино пустился на этом фоне в пропаганду франко-германской дружбы. Слово за слово, и Хрущев разошелся настолько, что от чинности, которую я видел во время переговоров в замке Рамбуйе, не осталось и следа Наступил момент, когда князь Андронников, имевший указание не пропускать ни одного слова Хрущева, стал вполголоса уточнять некоторые из пускавшихся в оборот советским лидером словечек, пока, наконец, не опустил руки совсем, попросив меня: «Переведите, пожалуйста, этот оборот сами».

В конце концов Хрущев подвел итог перепалки кратким выводом, звучавшим примерно так: вам, французам, дружить с немцами хочется не больше, чем сесть голой… на ежа. Аргумент этот оказался неотразимым. Жакино умолк, но он так завел Хрущева, что тот в Реймсе, быстро зачитав в префектуре заранее заготовленный текст, произнес затем экспромтом, быть может, одну из самых зажигательных своих речей, которую громкоговорители разнесли над площадью перед префектурой, где собралось много людей, выражавших немалое одобрение.

Супруга Хрущева держала себя весьма скромно. Мне довелось ехать в одной машине с нею и с супругой де Голля из Парижской оперы. Нина Петровна обратила внимание на то, как много людей приветствовали, несмотря на поздний час, Хрущева и де Голая. При этом она была настолько далека от того, чтобы переносить в какой-либо степени этот успех на себя лично, что супруга де Голля — правил тоже строгих — сочла тем не менее необходимым заметить: «Но ведь здесь и мы с вами, давайте помашем рукой».

После возвращения из поездки переговоры возобновились. Снова Рамбуйе.

Болевая точка де Голля — Алжир. Бушующая там война. Конечно, не будь алжирского кризиса, кто знает, может, и не было бы второго пришествия самого де Голая, не стал бы он вновь во главе Франции в 1958 году. Но это как бы доказательство от противного, парадокс истории, требующий отдельного разговора.

Де Голль уже сделал попытку как-то подкрепить свои позиции в алжирском вопросе, использовав визит Хрущева во Францию. При разработке программы одна из линий, прочерчивавших маршрут перемещения Хрущева по Франции, была протянута Парижем через Средиземное море до района Хасси-Мессауд. Там, в центре Алжирской Сахары, французы вели крупномасштабную разработку нефтяных месторождений.