Эльфы, топор и всё остальное - Евгений Шепельский

Престарелый сатрап не имел воли и сил прекратить эти бесчинства: три фракции, ведшие вокруг него танец, были чрезмерно сильны. Чтобы поддержать свою репутацию хотя бы в столице, он две недели назад приказал изловить и казнить верхушку преступного мира Сэлиджии (обрюзгшие главари давно проживали в открытую, в особняках, так что далеко ходить не пришлось). Да только стало хуже: оставшаяся шантрапа немедленно начала грызню между собой; те, кого доселе сдерживала воля главарей, пустились во все тяжкие; горожане роптали. А тут еще прошел слух, что гильдия придворных магов в полном составе продалась Арконии. Магов схватили и запытали до смерти. Как выяснилось позже — никуда они не продались, но сделанного не воротишь: сатрап одним махом лишил свою армию магической поддержки.

Тут-то и подоспели арконийцы.

Первое сражение Фрайтор проиграл — взаимодействия между войсками трех партий и личной армии сатрапа, разумеется, не было, а номинально поставленный над армиями генерал Трауч — наемник из Мантиохии — мог лишь рассылать гонцов в ставки каждой фракции с нижайшими просьбами, которые, разумеется, игнорировались.

— Йок! — сказала Крессинда.

Сатрап (не забыть спросить Грэмби его имя, странно, я ведь помнил его раньше…), брызжа ядом, велел повесить Трауча на поле Хотта. Как будто это могло отменить простой факт: арконийцы быстрым маршем шли на Сэлиджию.

Сейчас сатрап был в ставке под стенами столицы. С ним его личная армия, набранная из городской стражи и полка дворцовой гвардии, гномы Зеренги и наездники на элефантах из Мармары. Отдельно стояли войска трех фракций: баронского ополчения, рыцарей Храма и церковной гвардии. Они волками смотрели друг на друга и на сатрапа.

Некстати прошел слух, что одна из фракций с потрохами продалась Арконии, следственно, в разгар битвы фрайторская сторона могла получить удар в спину.

Весело… Просто чудесно. Какая, мать ее, прелесть!

У храмовников заправлял мой старый знакомец Аерамин А. О. Фаерано, формально второе лицо в ордене после Великого Магистра — сатрапа, а на самом деле — истинный глава ордена Храма. Церковь Чоза Двурогого представлял архипрелат Кледщ Багдбор, тоже исключительно достойный человек, второе лицо в церкви после сатрапа, тот самый, что выдвинул и пробил идею об Откупных столбах. Лидером баронов-землевладельцев был Саймон Кракелюр по прозвищу «Гадючий сын» — это он первым, как с придыханием сообщил Грэмби, додумался ставить на лоб закабаленному крестьянину клеймо («А чтобы знал, чья он собственность! Какая чудесная находка!»), а беглецам отрезать уши. Номинально над всеми войсками стояла Рондина Рондергаст, бывшая наложница сатрапа, которую он вопреки закону возвел в рыцарское сословие и сделал генералом. Последняя судорога маразматика…

Я спросил, почему мэтра не рекрутировали в армию: хорошие врачи не валяются на дороге.

Грэмби вздохнул:

— Хотели. Но я откупился.

— Йок!

Привыкай, Крессинда! В гнилом мире людишек продается всё!

Как же все просто в Сэлиджии, а? Вот бы тогда, когда я угодил под фрайторский суд, у меня, кроме подштанников, еще оказался при себе кошелек…

Мы без проблем доставили гномочеловека к воротам, где нас настиг вопль с надвратной башни:

— Аркония на горизонте!

Грэмби затрепыхался, но мы стиснули его, как величайшее сокровище мира. Кто-то заорал, что ворота нужно закрыть, и мы едва успели прошмыгнуть между смыкающихся створок.

Вышли… А как теперь зайти, чтобы освободить эльфов?

За стенами столицы у мудрого лекаря отказали ноги, и нам пришлось его волочить.

В лощине, где я оставил отряд, было много конников в багровых накидках церковной гвардии.

— А вот же они! — взвизгнул хмырь в серой, будто пошитой из крысиных шкур хламиде. — Лазутчики! Вот этот зырил из кустов на армию через стекла! Он, да точно вам говорю!

Миг, два — и нас окружили. Из кармана моих штанов была извлечена подзорная труба.

— Всех к сатрапу! — велел кто-то. — Связать, на лошадей мордами вниз — и ходу.

Черт, дело начинало без меры усложняться…

20

Зря я сетовал на судьбу. Когда думаешь, что все плохо, она оборачивает дело так, что все становится еще хуже, и ты с тоской понимаешь, что раньше… Эх, раньше-то все было — зашибись как хорошо!

Я, конечно, кричал, что мы мирные странники: вот, дескать, у нас умирающий, вот — лекарь с мешком снадобий.

Впустую.

Грэмби брыкался и вопил, что он здесь случайно, что его заманили обманом, что его похитили и привели в лощину «какие-то хари» и что «эти морды сразу показались мне себе на уме!».

— С нами роженица! — заорал я, мотнув головой на Крессинду. — Хоть ее пожалейте!

— Да иди ты! — выругалась гномша, выдергивая подушку. — Идите вы все!

Надоело ей, видите ли, врать.

— Точно, шпионы! — с какой-то неясной радостью уверился белобрысый начальник гвардейцев и странно дернул глазом, словно мне подмигнул.

— Тут с ними был еще один, — напомнила серая крыса. — Явный гном. Надо бы подождать…

— Нечего ждать, Аркония на горизонте, — был ответ.

Справедливости ради замечу, что Монго погрузили на плащ, растянутый между коней. Так же поступили и со Скареди. С прочими не особо церемонились. Нас обыскали. Большой Костыль пошел по рукам: солдаты удивлялись «мудреной маскировке» оружия. Я радовался, что мой хитрый пояс остался хитрым, и Бога-в-Себе никто не нашел, равно как и покойника. Я лишь опасался, что капсула с оным покойником лопнет, когда меня бросят поперек крупа коня. Вот это была бы… катастрофа.

Лицом вниз, ремнями стянули руки и ноги. Моя шляпа упала в траву. Полуденное солнце согрело затылок. Я ощутил себя волком, которого везут со спутанными лапами на потеху синьорам.

Я приподнял голову, напрягаясь до ломоты в шее: рядом везли Имоен. Монго, которого я не сумел разглядеть, проговаривал бессвязные обрывки слов, вроде бы — какой-то диалект Южного континента, похожий на боевой язык кверлингов из Одирума. Вот странно, откуда он знает?.. Нет, мне мерещится, явно… Скареди молчал. Альбо молчал тоже.

— Ядрена вошь, чтоб вы все от чумы передохли! — сдавленно пожелала Крессинда.

Ад и пламя!

Где этот Олник, когда он нужен? Где его команда отчаянных храбрецов?

Мы выехали из лощины; я подскакивал на крупе, молясь про себя, чтобы капсула с покойником выдержала. Мимо плыли белые стены Сэлиджии.

«Драуууммм-баааммм! Драуууммм-баааммм!» — вели испуганную песнь колокола.

Все ворота, мимо которых мы проезжали, были закрыты. Последние группки беженцев расползались от города.