Александр I и тайна Федора Козьмича - Константин Кудряшов

Смирение, кротость, усердие и твердость в христианской религии, как и непреложное упование на милосердие Божие государя императора были совершенно необыкновенные. Он духовному отцу своему сказал пред исповедью: «Прошу садиться, вы со мною поступайте, как с христианином, забудьте мое величество». Сей день, по приказанию государыни, протоиерей едва мог упросить его величество начать пользоваться от доктора; но сие уже было поздно — были приложены мушки, горчица и припущены пиявки, но все сие не произвело нисколько желаемого действия, во внутренность же монарху никаких лекарств принять было не угодно. Единственное и всегдашнее его отрицание было: «Так Богу угодно». 16 числа до самой кончины видели только страдания и терпеливость государя. Он не мог уже говорить. Начальная болезнь его величества были обмороки и тяжкий сон, потом сильнейший во всем теле жар, который навек лишил нас доброго, кроткого и милосердного царя. Твердость и великость духа государыни Всевышний Творец подкрепил. Она полторы сутки находилась при императоре; за час до кончины государь, открыв глаза и видя около себя предстоящих любезнейшую царицу, барона Дибича, князя Волконского и прочих особ, не мог говорить, но память еще имел; сделал движение рукой, звал государыню, которая к нему подошла. Государь взял в последний раз ее руку, поцеловал и, прижав потом к сердцу, навеки с ней простился, после чего вскорости в безмолвной глубокой тишине отдал дух Всевышнему. Наконец, на исходе души великого своего супруга, сама изволила закрыть дражайшему своему царю глаза и, подвязав платком подбородок, залившись слезами, получила сильный обморок. Немедленно вынесли ее в другую комнату».

Почти все эти документы сходятся, даже в подробностях, о ходе болезни и о самой кончине государя, нигде не встречается и тени намека на возможность исчезновения больного монарха или подозрения в сходстве покойного государя с другим лицом, когда тело усопшего было положено в гроб и совершались ежедневные панихиды. Наконец, существуют письма императрицы Елизаветы Алексеевны к своей матери, маркграфине Баденской, где повествуется в самых трогательных выражениях о последних днях жизни ее супруга и подробностях его кончины. Такие же сведения сохранились в отрывке из записок императрицы, оригинал которых находится в архиве собственной Его Величества библиотеки в Зимнем дворце.

Кроме того, имеются в собственной его величества библиотеке копии двух писем[7] неизвестного лица из семейства Шихматовых к матери и брату, о последних днях жизни императора Александра I[8]. Привожу их целиком:

1825 г., ноября 19

Ах, мой милый братец и матушка милая, я и не знаю, с чего начать о нашем всеобщем несчастии. Вы уже знаете, что наш отец, государь император, изволил возвратиться из Крыма заражен лихорадкою, которая превратилась в гнилую и желчную лихорадку, о чем от нас скрывали до 15 числа, но как я вам уже писала, что мы о сем узнали случайным образом, чего нельзя было скрыть от всего города, в ту минуту весь народ бросился по церквам просить Бога со слезами о спасении нашего царя, и, кажется, наши грешные молитвы были услышаны! Во время самой обедни наш отец пришел в себя, который уже целые сутки был без языка и томился на руках императрицы, но открыл глаза, взял руку у государыни, поцеловал и сказал ей: «Вы очень устали», — приказал себя посадить и пять минут сидел, приказал сделать суп из перловой крупы, взглянул в окошко, сказал: «Какой прекрасный день» — и лег, и до восьми часов вечера ему было очень хорошо, кушал суп, — безмерная радость разливалась по всему городу… 18 — и представьте себе наш ужас, сего дня по утру прислал князь Волконский к моему зятю просить, чтобы он приготовил свой дом на случай всеобщего несчастья для императрицы, которую они располагали перевезти к нам; но Бог милосерд, Он воскрешает мертвых, а наш отец и государь еще существует; мы надеемся, что он спасен будет всеобщими слезами и молитвами, которые продолжаются здесь день и ночь. Сию минуту пришла моя женщина из дворца сказать нам, что, слава Всевышнему, нашему государю императору сделалось лучше, и сейчас взяли здешнего штаб-лекаря Александровича, о котором предложил мой зять, ибо он в моем доме пользует двадцать лет, и особливо горячки чудесным образом лечит; а придворных медиков надо повесить, что они допустили лихорадку соединиться с горячкою, хотя они и оправдывают себя, что государь не хотел принимать никаких лекарств; но виноваты тем, что это скрыли от публики, которая конечно бы бросилась со всем народом к его окошкам и умолила бы его лечиться, на что верно бы он согласился. Теперь только вся надежда и упование на Бога, который укрепляет и нашу мать императрицу. Она не отходит от кровати обожаемого супруга. Они платят взаимным попечением один о другом. Когда государь сюда изволил приехать, то первые его были заботы устроить дворец как можно покойнее для императрицы, и не оставил ни одного уголка без собственного своего обозрения, чтобы нигде не дуло, и чтобы все выгоды были соблюдены для ее покоя. Наконец, по прибытии ее сюда, он был с ней неразлучно. День начинался тем, что ему доложат: «Государыня проснулась», — прикажет подать ей чай; откушает — ему докладывают; изволит ехать гулять — ему доложат; возвратится — также; и это было, как заведенные часы, что он наблюдал все ее движения, и тем попечением и ласками укреплялось ее здоровье от дня на день; но мы боимся, чтобы оно опять себя не расстроило. Вот чем мы платим за крымский вояж, против которого был весь двор. Но кто смел его остановить? Одна государыня его просила оставить до весны. Но он сказал: «Будь спокойна, я только взгляну на тот край и скоро возвращусь». А там тем случаем воспользовались, предложили ему купить имение графа Кушелева, которого илюминовали горы, ущелья и представили ему в очаровательном виде, где пили его здоровье, и он более получаса стоял без шляпы в самый жестокий ветер; на другой день более 80 верст проехал верхом, день был жаркий, ветер ужасный и ночь прехолодная. Вот следствие его болезни, то можно ли было его не предостеречь тому человеку, который знает тот климат, что там всегда свирепствуют лихорадки различные, а теперь самые злые; вот как пожертвовали единственно для того, чтобы обратить все царское внимание на тот край, и лишают всю Россию милосердного государя, которого только одни силы борются со смертью уже несколько дней. Сейчас пришли сказать, что в полночь, в 12 часов, сделалось опять очень худо и он страдает. Боже милосердный, подкрепи царицу, — а я теряю силы! — 19 числа, в 11 часов. Нет у нас больше нашего отца, и мы несчастные должны вам нашу сердечную горесть сообщить. Ах, сия несчастная минута решила судьбу России.

Любезный братец, я ничего не могу сказать к вашему утешению. Теперь здесь только одни слезы и вздохи о потере нашего отца государя, у которого по анатомии нашли в голове на мозгу воды три унца; но внутренность его была так здорова, что надобно бы ему жить сто лет. Вот следствия крымского вояжа, о котором я вам уже писала, что он на открытом месте стоял без шляпы более получаса, где был жаркий день и пронзительный ветер, от чего он получил злую лихорадку, которая соединилась с горячкой, и наконец вся простуда остановилась в голове, чем и кончились его неоцененные дни для всей России. Мы теперь оплакиваем то, зачем от нас скрывали его болезнь до той минуты, когда уже потеряли в нем надежду, и зачем не пригласили здешних медиков, которые знают свойство крымской лихорадки. Видно, придворные медики боялись потерять славу и потому скрывали от публики положение нашего отца и государя, даже и от всех его окружающих, которых мы видели всякий день; и они нам говорили, что, слава Богу, государю лучше, только еще есть лихорадка: это мне сказал Логинов в субботу вечером, а на воскресенье в ночь государя приобщали, и уже его страданья продолжались с разными переменами до четверга, то есть до 19-го числа. Императрицу до сих пор милосердный Бог укрепляет, которую просили переехать к нам в дом, на что она не хотела согласиться и сказала князю Волконскому: «Я уверена, что вы разделяете со мною мое несчастие, но неужели вы думаете, что меня привязывала одна корона к мужу моему? Я вас прошу не разлучать меня с ним до тех пор, покуда есть возможность», — после чего никто не смел ее просить, и она оставалась целый день одна в своих комнатах, и ходила беспрестанно к телу без свидетелей; и когда он скончался, то она сама подвязала ему платком щеки, закрыла глаза, перекрестила, поцеловала, заплакала, потом встала, взглянула на образ и сказала: «Господи, прости мое согрешение, Тебе было угодно меня его лишить», и пошла в свои комнаты, где она уже дала полную свободу своим слезам. На другой день опять просил ее князь переехать к нам в дом, хотя на несколько дней, на что она согласилась, и уже 4-й день у нас; но она изволит ездить всякий день к телу и совершенно неутешна. Подкрепи ее, милосердный Боже![9]