Традиции & авангард. Выпуск № 3 - Коллектив авторов

понимающих его так же, как и семья. Единственное преимущество заключалось в том, что город больше деревни, где все поголовно знают друг друга.

Бесправный, равно как и другие отличающиеся особенностями люди, будь то длинный нос, темная кожа, чеченская прописка в паспорте или отношение к ЛГБТ, парень был брошен на произвол судьбы.

– Вначале я попало в шалман, – сказала Нелли. – Хозяева плохо кормили, часто били. Но остаться на улице означало смерть. Сейчас никому не подчиняюсь, само на себя работаю.

– Почему ты взяла имя Нелли? – заинтересовался Николя.

– Конечно, в честь Апельсиновой девушки, Нелл Гвин! Она столько сделала для искусства!

– Если я не ошибаюсь, она выросла в публичном доме и до конца жизни не умела читать и писать? – спросил Захар.

– Это не помешало ей прожить потрясающую жизнь. Она играла в театре и стала любимейшей фавориткой короля Англии Карла II.

– Можно узнать, как тебя назвали родители?

– Игорь. – Нелли потупилась. – Но я всегда ощущало себя духовным гермафродитом, и, чтобы противоположности дополняли друг друга, мой выбор пал на женское имя.

Вкусный суп с минтаем был съеден. На десерт Нелли предложила ватрушки домашнего приготовления со сладким творогом и изюмом.

– Покажу вам сарай на берегу реки. – Нелли разливала какао по чашкам. – В сарае ночует бабка-алкоголичка. Остальные бомжи рядом ютятся, бабку уважают. Говорят, раньше она была учительницей! Можете к ним пристроиться. У меня никак нельзя. Клиенты.

Нелли положила на пол ватный полосатый матрас. Ночлег в теплом доме был подобен выигрышу в лотерею. Никто не хотел знать, что произойдет завтра.

Старуха, жившая в заброшенном деревянном сарае на берегу Дона, действительно не отказала им в постое. Сарай когда-то служил хлевом, в нем держали крупный рогатый скот. Как напоминание об этом, под ногами вперемешку с наледью лежала солома. Никакого намека на водоснабжение, электричество или удобства поблизости не было. Чтобы сходить в туалет, люди бегали летом в рощицу, а зимой по-простецки жались к сугробам.

Здесь, в новом жилье, было холодно, как на улице, зато бомжи разводили костер и пускали их погреться около огня. Костер в морозные дни поддерживали по очереди, собирая ветки и выламывая штакетины из заборов в ближайшем дачном поселке. Не дай бог огонь задует ветром! Бездомные жили как кроманьонцы – по безжалостным законам.

В сарае у старухи были сделаны настилы из дверец шифоньеров, заботливо принесенные невесть откуда. Кутаясь в одеяла, найденные на свалке, Захар и Николя смотрели сквозь разбитые стены на январские звезды, которые горели, как яхонты, и мечтали, что их жизнь однажды круто изменится.

– Я найду работу, – пообещал Захар. – Все наладится!

– Да, – поддержал его Николя. – Мы что-нибудь придумаем.

И они засыпали на краю ада.

Стужа обняла Россию, заморочила, и казалось, что долгую зиму не победить.

Захар по утрам подрабатывал в порту, где иногда требовались грузчики. Очередь из желающих разгружать ящики собиралась с ночи. Зарплату платили черным налом, обсчитывали, а работа была тяжелая, денег едва хватало на еду. Пришлось продать мобильные телефоны.

Николя научился готовить на костре каши, бурлящие в алюминиевом котелке. Воду приносил из колодца или топил снег.

Парни подкармливали старую алкоголичку, которой, по легенде, принадлежал сарай. Без них она по нескольку дней голодала. Седая женщина безбожно материлась. Теплых рукавиц не снимала, равно как и тулуп, в котором обычно ходят пастухи.

– Эх, твою мать, красота! – Старуха благодарила возгласом за еду, жадно заглатывая пшенку с сосиской.

Захар в свой выходной прибил прочную клеенку на развалившуюся крышу сарая: снег перестал сыпаться внутрь, появилась иллюзия жилья.

Все пришлось покупать: молоток, гвозди, клеенку и посуду.

– Придет весна – посадим картошку, – вздыхали скитальцы.

– Эх, твою мать, покрадут, – хихикала беззубая старуха, кутаясь в шаль с мусорной кучи.

Может быть, и покрали бы, но мечты для обреченных гораздо важней, чем еда.

Разыскивая дрова, Николя думал о том, что когда-нибудь брат его простит и можно будет вернуться домой. За пару недель он оценил, что такое горячий душ, теплая комната в квартире и сон на мягкой кровати.

Выяснилось, что бездомные живут в нищете не по доброй воле, как иногда брехливо сообщали по телевизору, списывая все на психологический феномен. Среди бомжей оказались бывшие учителя и даже один профессор! Это были инвалиды, обманутые дольщики, потратившие последние деньги на покупку жилья, признанного затем незаконным, обведенные вокруг пальца аферистами старики, сбежавшие из рабства беженцы. Официально – мертвые души, бродяги без паспортов. Им было хуже, чем нищим в Средние века под Лондонским мостом, хуже, чем клошарам во Франции, потому что приходилось выживать в суровых условиях русской зимы.

По определенным дням бездомные совершали вылазки на городскую свалку и полдня искали там подгнившие продукты и одежду, выброшенные средним классом. На свалке происходили столкновения с поселенцами. Так бездомные называли тех, кто построил тут из подручных материалов городок.

Вдвоем Захару и Николя было не страшно в этом дьявольском месте.

Миллионы людей с девяностых годов влачили нищенское существование. Николя и раньше видел на улице бомжей, но проходил равнодушно мимо. Сейчас же его восприятие стало чутким. Так всегда бывает, когда боль касается тебя лично.

Добрести до городской свалки Николя решил вместе с бродягами. Бродяги ночевали в соседних заброшенных дачах и сараях. Домики давно покосились, стали горбатыми и были готовы рухнуть в любой момент. Они словно сошли с полотен Сальвадора Дали, фиксирующего момент падения.

– Хорош ли этот мир? – кряхтел небритый бомж Илья, опираясь на палку. Внешне он походил на Санта Клауса. На нем был дымчатый облезлый пуховик без капюшона.

– Меньше говори, силы береги, – одернул старика уголовник Казбек.

У Казбека на шее были вытатуированы кольца колючей проволоки, и Николя никак не решался спросить, что это значит, чтобы не получить в глаз, как это однажды случилось, когда по его недосмотру затух костер.

Кроме них на поиски еды на свалку отправились две женщины и девочка. Поговаривали, что оказаться на улице им «помогла» злая судьба: переписали имущество на невестку, а сын взял и умер. Одна из женщин была в летах, а другая, молоденькая, испуганная, все время задыхалась, ей требовались частые остановки, чтобы восстановить дыхание. Девочка лет восьми, идущая с ними, была закутана в платок, черный от копоти шин, которые жгли по ночам, когда не хватало дров. У молчаливой девочки были вязаные варежки. Пальтишко с чужого плеча не соответствовало размеру, и девочка весь путь поправляла рукава, сползающие вниз, как у Арлекина, плачущего на потеху публике. Бродяги всегда надевали на себя то, что находили или выменивали у других нищих.