Ёдок. Рассказы - Виктор Мельников

Я не спрашиваю её о родителях, я не спрашиваю о её прошлом совсем – не интересно. Она тоже живёт, смотрю, одним днём. Так легче существовать, согласен.

Рука натыкается на холодную сперму, оставленную на простыне.

Я бегу в ванную.

Она уделяет внешности всё своё время.

Этим вечером она сидит у зеркала уже до полуночи.

А кто уделит внимание порядку в доме?

Я подбираю её стринги с пола, кладу перед ней.

– Спрячь, – говорю.

Она притыкает их в свою сумочку. Когда достаёт косметичку, они выпадают, она этого не замечает.

Вероника почти не ест. Кофе без сахара, мясо без гарнира, бутерброд без масла, вареная рыба. И всё равно когда-нибудь целлюлит покроет её ляжки.

Ночью снится Юля. Мне кажется, что она вернулась. Я рад её возвращению, мне хочется её обнять, прижать к себе крепко-крепко. Я так и делаю…

Вероника будит меня.

– Мне очень больно, – говорит.

Во сне я сжимал Веронику.

– Чего ты больше всего боишься? – спрашивает утром Вероника.

Вопрос простой. Лёгкий ответ:

– Остаться один.

– Старость самая страшная вещь.

– Одиночество – это и есть старость. Ты никому не нужен.

– А я могу быть одинокой?

– Когда-нибудь – да, только не сейчас. Временное одиночество – у всех бывает. Вот, к примеру, если у тебя в холодильнике дома лежит один йогурт и крем для лица – ты одинока. Приглашая мужчину к себе на кухню, ты этого не позволишь.

– У меня всегда полный холодильник, – парирует она, – я живу с мамой.

Я понимаю, напроситься к ней в гости не получается.

– Она позволяет тебе ночные отлучки?

– А кто её будет спрашивать, я не ребёнок.

Много секса не всегда хорошо.

Она страстно шепчет:

– Хочу быть с тобой, любовницей, женой, подругой, объектом обожания, но только с тобой, лишь бы рядом, лишь бы!..

– Юля, перестань!

Она останавливается на полуслове.

– Ничего страшного, – говорит после. Я понимаю, она себя успокаивает. Как всё просто!

Я не хотел её обижать.

Раннее утро. Никогда не встаю рано.

Захожу в кухню, достаю бутылку вина, наливаю в стакан, залпом выпиваю.

Осматриваюсь… Бардак!

Всякая вещь должна иметь своё место. То ли это шкаф, куда складывается чистая одежда, а не грязная, то ли сама одежда: костюм сюда, трусы туда, носки – в ящик. И шкаф – он должен стоять у стены, а не в дверном проёме, загораживая проход в соседнюю комнату. Грязная посуда – в мойку, а не на столе. Из мойки – на полку в буфет.

Излишняя «порядочность», мне кажется, предполагает отклонение от нормы. Вещи, как и мысли, они не могут находиться в идеальном порядке, но надо стараться…

Наверное, это всё мелочи жизни, но они могут вывести из себя.

Предметы, я догадываюсь, атакуют не только меня одного – целые народы! И происходят конфликты, войны!

Я допиваю вино, наливаю третий стакан.

Мысль завершена. Точка.

Вероника подходит ко мне, оставаясь за спиной.

– Я ухожу.

– Иди, и не объясняйся.

Она одевается, тихо уходит.

В доме остаётся тот же беспорядок. Я брожу по комнатам и нахожу некоторые вещи Вероники.

Возле комода обнаруживаю засохшую женскую прокладку. Кровавый след маленького прошлого. Его я выкидываю в помойное ведро и приступаю к генеральной уборке. После допиваю вино прямо с горла и чувствую кислый, терпкий привкус на языке и в горле – неприятно. Вино – смотрю на этикетку – дешёвое, покупала Вероника, а оно, как известно, убивает хороший вкус к жизни.

Пьянь

– Витёк, с горла пить самогон могу, с горла пить водку – не могу. Не пить совсем?

Воробьёв смотрел в мою сторону с надеждой. Его руки дрожали, щёки и веки отвисли. Запах дорого одеколона не скрывал вчерашнего перегара – наоборот, усиливал. Он верил, что я скажу ему последнюю его же фразу.

Я ответил:

– Как хочешь, Валера. Я умею по-всякому. Будешь?

Рука потянулась к бутылке. Я отдал ему вожделенную жидкость, он снял пробку, глянул на меня, как в последний раз, и засадил полствола.

– Знатный ты булдырь!

Запить тоже было нечем. Валера скривился. Рвотные позывы погнали содержимое желудка наружу. Он хрюкнул как бы и еле успел высунуться из окна автомобиля.

«Ауди» стояла на окраине города у обочины ещё минут двадцать. Я приводил Воробьёва в чувства. Ему не следовало пить с горла – правда. Но желание похмелиться всегда выше желания перетерпеть, заставить себя сдержаться, чтобы потом не думать о дрожащем теле, похожим на ливер, вынутый из убитого животного, – и это правда более горькая, известная мне самому так же хорошо, как и сам бодун.

– Витёк, допивай без меня, – сказал Валера.

– Я бы тебе и не дал больше! Добро переводишь. Смотри и учись! – Я допил бутылку с двух заходов и выкинул в окно. – Главное, не торопиться.

Валера хмыкнул недовольно. Лицо его было болотного цвета. Интересно, как выгляжу я со стороны?

– Поехали?

Воробьёв сорвался с места, как сумасшедший гонщик Шумахер. В таком состоянии он был плохой водитель, я переживал. Надо было всё-таки оставить ему водки.

Я обязан был показаться на работе. Мой статус не позволял мне прогуливать, как и Воробьёву. Я работал завмагом на одного «крупного» предпринимателя. А Валера – мент поганый – начальник милиции, подполковник. Ему и флаг в руки с надписью «даёшь стране обрезанных костей!».

Щербакова не было. Как хозяин, он мог появиться в любое время. Я оказался первым на рабочем месте, хотя и опоздал на целый час.

Спрятавшись в кабинет, я включил компьютер, выпустил пар. В сейфе стояла бутылка коньяка, но о ней стоило забыть: неприлично пить одному.

Щербаков позвонил на сотовый, сказал, что не будет сегодня. Всех, кто станет спрашивать его, отсылать на завтра.

Коньяк вынырнул из сейфа. Мариночка, секретарь Щербакова и по совместительству его любовница, разлила коньяк по рюмкам. Двадцатилетняя сучка позволяла делать с собой всё. Я это знал от Щербакова, он рассказывал, доверялся. Но позволяла делать только ему, остальных она просто не замечала. Или делала вид. Гордая.

Мою персону она лицезрела и относилась ко мне, как к необходимости: работа есть работа. Но выпить любила. Коньяка или шампанского. Поэтому я её и пригласил в кабинет к себе.

Мы ни раз уже выпивали, и до Щербакова ничего пока не доходило. Но даже если Мариночка и проговорилась бы, то всё равно ничего бы не произошло: слишком многих людей из милиции, налоговой инспекции и прочих инстанций я знал. И умел договориться. Именно поэтому Щербаков и держал меня в начальниках. По сути своей, я должен был следить за порядком и дисциплиной в торговом зале. Старший менеджер отвечал за приём товара и ревизии. Я же отвечал за самого себя. Не работа – подарок судьбы, халява. И ещё: зарплата. Приличная.

Мариночка тонкими пальчиками взяла рюмку. Я представил её ручку, сжимающую мой возбуждённый член. Прелестная картина! В ширинке появилась жизнь. Жив я ещё, жив, пьянь сраная!

– В этом месяце плохая торговля, – сказала Марина.

– Не надо о работе, – попросил я её.

– Виктор Тимофеевич, вам всё равно, а я получаю от прибыли.

Я усмехнулся. Кто, как ни я, знал о премиях Марины.

– Не надо, – повторил я свою просьбу.

– Так за что выпьем?

– За тебя, за твоё здоровье, красавица!

– Вы мне льстите, Виктор Тимофеевич.

– Констатирую факт! И будь более доступной.

– На что вы намекаете? Для вас, что ли?

– Можно и так.

Она улыбнулась.

– Замуж хочется, наверное?

– За первого встречного не пойду.

Отвечает, как ребёнок. Красивой жизни хочется.

– Это правильно. – Я опрокинул свой коньяк в горло, Мариночка сделала маленький глоток.

– На примете есть кто?

– Почему это вы так интересуетесь, Виктор Тимофеевич?

– Интересно, просто.

– Пока никого.

– Значит, свободна?

– Как ветер в поле.

Я решил рискнуть.

– После работы поехали ко мне, а?

– Заманчивое предложение. А потом секс?

– Как пожелаешь.

– Старый конь борозды не портит, – усмехнулась Мариночка.

– Вот и сделаешь выводы.

– А сколько вам лет, Виктор Тимофеевич?

– Сорок два.

– Хорошо сохранились. Жена знает о ваших похождениях?

– Жена знает, что я алкоголик, поэтому со мной не живёт.

Я налил нам по второй.

– Шутите, Виктор Тимофеевич.

– Я не шучу – и хватит называть меня на «вы». Проще, Мариночка, проще будь.

– А мне так нравится. И я не хочу быть простой. Это не интересно. В первую очередь для вас, мужчин.

– О! Ты знаешь толк, стало быть, во всём.

– Знать всё невозможно. И вы об этом тоже знаете.

– Я слишком много знаю, Мариночка.

– Поэтому и пьёте много?

– Может быть. Так ты едешь вечером со мной?

– Еду, Виктор Тимофеевич. Вы такой лапочка! Уговорили.