Осенние визиты - Сергей Лукьяненко

— Доллары?

Морозов кивнул, доставая вторую сигарету. Добавил:

— И это — за одного… за один заказ. А их пять.

— Кто? — резко спросил Самохин. Такие суммы могли платить лишь за очень больших людей.

— Шушера.

Владислав недоверчиво покачал головой.

— Смотри, — Морозов протянул ему вырванный из блокнота листок. — Вот, я переписал.

Через полминуты Самохин поднял глаза на шефа.

— Романов не был пьян?

— Удивлен он был. Это тоже не его инициатива. Я так понял, что на него надавили.

— Ясно… — Владислав заметил, что его сигарета давно догорела, и брезгливо отбросил ее. — Что-то здесь не так…

Морозов кивнул.

— Посмотрим по картотеке.

Когда они поднимались обратно на третий этаж, где их фирма с год назад выкупила квартиру под офис, мысли их были почти одинаковы. В них смешались деньги и опасение.

Но деньги все же лидировали.

Шедченко допил бурду, которая в буфете называлась «кофе». Посмотрел на двойника — тот улыбался продавщице. Мимолетно так улыбался, неконкретно и совершенно необещающе. Но заспанная женщина словно ждала этой улыбки. Быстрым жестом поправила прическу, выпрямилась.

— Ты никогда не понимал, как просто привлекать людей к себе, — вполголоса сказал двойник. — А это, знаешь ли, качество, необходимое полководцам.

— Политикам… — Шедченко покосился в окно, где занимался бледный рассвет.

— Нет. Политики играют с толпами. Конкретный человек их не интересует. Вот настоящий вождь — он должен нравиться личностям.

— Чего ты хочешь?

— Того же, что и ты. Порядка. Мира. Чтобы весь этот бардак, — в голосе двойника прорезалось отвращение, — схлынул. Чтобы казнокрады валили лес в Сибири, армия защищала страну, а люди не боялись завтрашнего дня.

Шедченко хмыкнул.

— Где ты раньше был, такой умный.

— Нигде. Эксперимент сорвался десять часов назад. До этого меня просто не существовало.

Николай вновь посмотрел ему в глаза. Не верил он… не мог поверить.

И все же… Кем еще мог быть этот человек, знающий о нем все, похожий — как две капли воды…

— Расскажи мне об этом еще раз.

— Проверяем? — двойник пожал плечами. — Лады. Тринадцать лет назад, еще при Союзе, начались эксперименты со снятием психической составляющей разума.

У него даже голос изменился. Он словно лекцию читал курсантам… «Наш ответ потенциальным противникам. Новейшие военные разработки».

— Зачем? — оборвал его Шедченко.

— Создание идеальных солдат. И не только солдат — врачей, инженеров, да кого угодно. Считалось, что информационные психоматрицы можно будет накладывать на сознание других людей — и те будут приближаться к эталонам. Не учли только одного — психоматрица не инертна.

Двойник поболтал стаканом с осадком «растворимого» кофе. Процедил его сквозь зубы.

— Когда матрицы были созданы, они самостоятельно сформировали тела. Причем — не в том «ящике» — а рядом с прототипами. У двух матриц прототипов уже не было в живых. Они не смогли воплотиться. Вот… такие канделябры…

Шедченко поморщился от этого дурацкого присловья, прилипшего к нему давным-давно и порой упрямо всплывающего в разговоре. «Канделябры». Над такими фразами ухахатываются студенты на военных кафедрах, потом они начинают бродить в анекдотах. Канделябры…

— Дальше, — сказал он.

— Мы не совсем люди, — небрежно сказал двойник. — Когда из нас останется в живых лишь один — он обретет силу. Способность влиять на людей, на их сознание, мечты. Повелевать.

И вновь, как час назад в вагонном тамбуре, выслушивая все это в первый раз, Шедченко покачал головой.

— Я не собираюсь этого делать. Я не убийца.

Двойник смотрел на него — с жалостью и иронией.

— Я тоже. И не собираюсь трогать девушку, которая была прототипом. А вот с той, что пришла к ней, с копией, разговор иной. Ее кредо — «мир станет лучше, если много говорить о добре». Это чушь. Когда тупорылые политики столкнут лбами наши страны, когда тебе прикажут вести войну…

Шедченко закрыл глаза. Нет. Ничего этого не произойдет. Никогда.

— Когда нашего Ромку… — Николай вздрогнул от имени сына, — пошлют с автоматом в руках…

— Хватит нести бред!

— Бред? — двойник перегнулся через стол. — Да, ты сына отмажешь! Если будет война — поступишься принципами. Другие пойдут умирать! И все потому, что ты готовишься воевать лишь руками восемнадцатилетних пацанов! Видеть стрелочки на карте и циферки в отчетах! Россия развалится на куски, и умные дяди в Киеве вспомнят про Великую Украину! На одной шестой Земли будет такая каша, что весь мир вздрогнет и заскулит!

Продавщица испуганно смотрела на них из-за стойки. Двойник замолчал, отклоняясь обратно.

— В конце концов, — хмуро сказал он, — я сделаю все и сам. Попробую сделать. Но запомни, я — это и ты одновременно. Я знаю, о чем ты думаешь. Знаю, что сейчас ты уйдешь, не ответив. Но когда лет через пять ты отойдешь от карты со стрелочками, выпьешь полстакана водки, остатки зальешь в ствол пистолета и вставишь его в рот…

На мгновение он замолчал, переводя дыхание.

— Вот тогда, прежде чем спустить курок, вспомни мои слова. И шесть теней, которые надо было развеять, чтобы не наступила ночь.

3

Выспаться Аркадию Львовичу не удалось. Печка не смогла создать в домике хоть какого-то тепла. Странно, еще лет двадцать назад они порой ночевали на даче даже зимой, и вроде бы особо не мерзли…

Он проснулся раньше Визарда. Тот спал рядом, завернувшись в какие-то тряпки, тихо, свистяще похрапывая. Огонь давно погас. Зальцман тихо обулся и вышел на веранду. Было непривычно, неестественно тихо. Едва заметно моросил дождь. Что за осень… ни одного ясного дня…

Озираясь по сторонам — хоть и вряд ли кто-то еще ночевал на дачах поздней осенью, профессор философии расстегнул мятые брюки и помочился с крыльца. Вернулся в домик.

Его двойник уже проснулся. Сидел молча, напряженно глядя в окно.

— Доброе утро, — пробормотал Аркадий Львович. Смешно здороваться с самим собой…

— Плохо, — едва слышно сказал Визард.

— Что случилось?

Визард едва заметно передернул плечами.

— Кто-то нас ищет. Но я не чувствую, кто.

Аркадий Львович молчал.

— Понимаешь, — вполголоса продолжил Визард, — мы все чувствуем друг друга по-разному. Вот, например, писатель. Он оперирует картинками, сценами. Может, к примеру, воссоздать нашу беседу. Девушка… просто знает.

Он закашлялся.

— Кстати, она страшнее всех, Аркаша.