Лавина - Милош Крно

Утром пришел лейтенант с семью солдатами и открыл склад. Склад оказался пустым. Отец замер как вкопанный, не в силах произнести ни слова, а когда лейтенант прошипел: «Что это значит? Вы что, дураком меня считаете?» — отец закричал: «Украли, бандиты! Разворовали целый склад!» Он сам потребовал, чтобы лейтенант обыскал рабочих. Задержали всех, только Беньо удалось ускользнуть через забор. Через два часа лейтенант вернулся: часть кож нашлась в погребе у мастера Беньо. Лейтенант заявил отцу, что на основании подозрений в сотрудничестве с партизанами они задержат Эрвина до тех пор, пока не расследуют дело. Говорят, что он, используя автомобиль, участвовал в партизанской операции в августе.

Целый день его морили голодом, только вечером солдат принес немного горохового супа в армейском котелке и кусок черного хлеба. На допрос его вызвали только на следующий день. Эрвин старался убедить лейтенанта в том, что о кожах ничего не знает, а что касается этой истории с автомобилем, то партизаны принудили его. Допрос прервался, когда фельдфебель шепнул лейтенанту, что привели Беньо…

Снова раздались шаги на лестнице. Щелкнул замок, двери заскрипели, и немецкий солдат с ворчанием втолкнул в камеру какого-то человека. Судя по походке, это был пожилой мужчина слабого сложения. Он тяжело дышал, долго ощупывал стену, потом уселся на лавку и заплакал, всхлипывая как-то по-женски.

— Кто это? — спросил Эрвин.

Незнакомец перестал хныкать, задержал дыхание, как будто проглотил что-то, а потом полным отчаяния голосом произнес:

— А, это вы, молодой хозяин!

— Пан Мрвента?! — в удивлении закричал Эрвин. — А как вы сюда попали?

— Пути божьи неисповедимы, — отозвался из угла Мрвента. — Все из-за этих кож, которые я, как председатель христинского комитета, должен был, дескать, сторожить. Целый день немцы бегали по фабрике, кричали, что всех посадят, и вашему папаше, говорят, грозили. А еще, говорят, лютеране! Как собаку меня били, ногами пинали.

Мрвента застонал и долго тер ребра.

— Да, звери они, — согласился с ним Эрвин.

— Ну, вверим себя господу богу, — вздохнул Мрвента, когда вновь заскрипели двери.

— Захар, heraus! [25] — заревел немецкий солдат и втолкнул в камеру худого, высокого мужчину.

Эрвин быстро собрался, а когда подошел к двери, узкая полоска света упала на лицо третьего заключенного, и Эрвин чуть было не вскрикнул. Это был Пудляк.

Но немецкий солдат схватил его за плечи и вытолкнул в коридор. Он отвел его в бывший кабинет начальника жандармского участка, где расположился немецкий лейтенант. Эрвин остановился у дверей и отвернулся, ибо перед ним посреди комнаты лежал на полу молодой человек в разорванной рубашке и солдатских брюках. Из уголка его рта текла струйка крови. Молодой человек поднял голову, бросил на лейтенанта полный ненависти взгляд и проговорил:

— Ничего я не скажу… А тебя все равно повесят… При последнем слове толстый фельдфебель в очках ударил парня по спине ногой, а лейтенант приказал, чтобы большевистского бандита увели.

Когда молодого человека протащили мимо него, Эрвин вздрогнул: ведь это Йожко Пятка, его бывший соученик.

Лейтенант закурил сигарету, окинул Эрвина строгим взглядом и почмокал губами.

— Партизанам помогал, — произнес он неприятным, монотонным голосом. — Wirklich ein prachtvoller Bandite! [26]

Он уселся за стол, взял сигарету в рот и хлопнул ладонями по коленям.

Эрвин в напряжении следил за его движениями, косясь то на портрет Гитлера, то на фельдфебеля, особенно на его руки. «Какие у него идиотские усики! — подумал он. — Как у Гитлера». Лейтенант пожал плечами и продолжал:

— Если бы это зависело от меня, я бы приказал вас расстрелять. Расстрелять, как того, — он показал рукой на дверь и уставился на Эрвина. — К сожалению, мне приказано вас отпустить. Благодарите своего отца.

Эрвина отвели в коридор, где он должен был подождать до утра. Сердце его радостно забилось. Его отпустят! Он снова будет на свободе! Собственно, по какому праву люди могут отнимать у человека свободу? По какому праву могут его мучать? Если бы он знал за что, то мог бы испытать какое-то чувство. А так?! Он ни рыба ни мясо. Он только наблюдает.

Когда-то он послал в журнал стихотвореньице о красных утренних зорях, а из него сделали коммуниста. Но как он позволил спровоцировать себя? Зачем охранял во время мобилизации тот несчастный мост, где схватили шпиона? Зачем давал Янко машину? А вот Мрвенту посадили неизвестно за что. А Пудляка? За что Пудляка?

Он схватился обеими руками за голову: ведь Пудляк был тогда там, когда лейтенант пришел к отцу. Как это ускользнуло из его памяти? Все просто: Пудляк предупредил партизан, а те опередили немцев. Так немцам и надо. А что с Пудляком? Не отец ли донес на него? Ведь он знал, что Пудляк коммунист. Зачем же он его, черт возьми, держит?

На улице раздались голоса. Эрвин влез на лавочку и через замерзшее окно увидел у каменной стены с навесом немецких солдат. Луч света упал на Йожко Пятку, прислонившегося к стене.

«Фанатик, — решил про себя Эрвин. — Такому легко. А какой это был боязливый мальчик… Что, собственно, мешает этим людям просить пощады? В самом деле, только фанатизм. Интеллигент так не сумел бы…»

Эрвин не понимал, что происходило в душе Пятки. Когда немцы схватили его у Нижней Дубравки, откуда за ним должна была прийти машина, чтобы ехать за кожами к Беньо, Пятка начал сопротивляться, но, увидев против себя пятерых, поднял руки вверх. Может быть, его не застрелят, может быть, удастся выкрутиться. В худшем случае отправят в концлагерь, а ведь многим удавалось бежать, пока их везли. Но когда его начали избивать уже на задворках деревни, хотя он не оказывал им сопротивления, он вспомнил, как был в окопах, как дрался с ними.

И, как бы желая удержать в душе светлые воспоминания о товарищах, взял себя в руки, а когда его отвели на допрос, молчал. Не услышали враги от него ни слова, напрасно мучали. Постепенно боль притупилась, и он, сжав кулаки, уже испытывал чувство гордости оттого, что его не могут сломить, не могут заставить говорить. Он примирился с мыслью о смерти, ее заглушила гордость: он им не поддался, он сильнее их. Ох, как он их ненавидит!

Когда его толкнули к стене и нацелили на него винтовки, он закричал слабым, хриплым голосом:

— Да здравствует…

Больше Эрвин ничего не разобрал, потому что зажал уши и зажмурил глаза. Раздалось два выстрела. Эрвин затрясся в лихорадке и до утра не смог сомкнуть глаз.

Его отпустили, когда начало светать. Проходя мимо дома Линцени, он увидел на дверях листовку и прочитал:

«Смерть немецким оккупантам! Да здравствует Красная Армия!»

Эрвин на минутку остановился. Под надписью ему почудилось худое лицо Йожко Пятки. Ведь Пятка крикнул: «Да здравствует…»

Долго пришлось звонить у двери, прежде чем отец открыл. Он вышел заспанный, в наспех наброшенном на плечи зимнем пальто. Было только пять часов. Отец встретил Эрвина приветливо, но сдержанно.

— Слава богу, что ты дома, — сказал он ему в столовой, когда Эрвин налил себе рюмку можжевеловки. — Пуцик уехал в Братиславу, я думаю, что и тебе, наверное, лучше бы… Там будет спокойнее. Здесь о тебе все раззвонили.

Эрвин нахмурился:

— Ни за что!

Ондрей Захар долго ходил в халате вокруг стола, потом остановился у окна и сказал:

— Ради тебя я ездил в город к майору Райнеру. Сколько же из-за тебя хлопот! Выхлопотал я себе также тридцать рабочих, вернувшихся с работ из Германии.

Потом отец рассказал ему, как немцы схватили Пудляка. Еще вчера, где-то под Брындзовцом. Беньо и Газуха ушли в горы, а вот Пудляку улизнуть не удалось.

— Хочу просить за него, — заметил он, — и за Мрвенту, ведь это самые преданные мне люди.

— Ну а ты не думаешь, отец, что эти кожи — дело Пудляка? Ведь он при этом присутствовал.

Ондрей Захар махнул рукой:

— Да нет, говорил я с ним, — сказал он без особой убежденности, — но в конце концов… — Он завел большие старомодные часы, стоящие на буфете, и добавил: — Пойдем, а то еще простудишься. Ты ложись, поспи еще.

10

Когда немцы отпустили Пудляка, тот проспал как убитый пятнадцать часов. Проснулся он далеко за полдень, съел целый батон колбасы и принялся ходить взад-вперед по своей комнате.

Его допрашивали только один раз. Они не догадывались, что это он под носом у них очистил целый склад кожи. Его подозревали лишь в том, что он хотел бежать в горы. Он выкручивался как только мог. Под Брындзовцом росло много дубов, и он сразу же нашелся: он был там, чтобы посмотреть, есть ли качественная кора для выщелачивания кожи. Газуху с Беньо они, к счастью, не схватили, те уже в безопасном месте. А вот его взяли. Так уж бывает в жизни: кому-то всегда везет, а кому-то нет. Ему никогда не везет, чертовски не везет.