История афинской демократии - Владислав Петрович Бузескул

l:href="#n105" type="note">[105], и тот сознавался, что рассмотренными выше реформами в государственную жизнь Афин внесены были идея непрерывно и постепенно развивающегося законодательства и принцип серьезной ответственности, что ими впервые создана была в Афинах законная почва для дальнейшего развития государственного строя, а равно и частного права, тогда как раньше, до реформы ареопага и гелиэи, законодательные постановления являлись своего рода переворотом, coup d’etat, производимым народным собранием. Вместо полнейшего господства случая и произвола толпы мы видим стройную систему самоограничения демоса – порядок, созданный по плану, глубоко обдуманному, проникнутому идеей законности, сознанием того, что свобода должна быть в то же время царством закона. И недаром Афинское государство называют иногда «правовым»: над волей народного собрания, а следовательно, и над самим державным демосом, поставлен был закон; мы видим гелиэю, образованную из среды самого же народа, но стоящую в некоторых отношениях выше экклесии и ее ограничивающую…

Такой порядок и такие меры, как графэ параномон, номотесия, должны были поддерживать в обществе идею законности и уважение к праву. Не эти меры были гибельны, а наоборот – отступления от них, которые так часто бывали впоследствии. Лучшее оправдание дела Эфиальта и Перикла – это его жизненность. Очевидно, новый порядок вытекал из настоятельной потребности, соответствовал вполне остальному строю Афин, самому народному характеру и коренился во всем предшествовавшем развитии. Он тесно сросся с самой судьбой государства, с его независимостью. В своих основах он развился и удержался в течение целых поколений, несмотря на ряд тяжелых катастроф, пережитых потом Афинами, и на ряд попыток к его ниспровержению со стороны и внутренних, и внешних врагов.

Время борьбы из-за гегемонии на суше

С прекращением открытой, внутренней борьбы, вызванной реформой ареопага, наступает период напряженной деятельности афинян. Они проявляют поразительную энергию, необыкновенно предприимчивый, отважный дух. Окончательно развившаяся и окрепнувшая демократия обнаруживает изумительное богатство сил, но вместе с тем и слишком большую самоуверенность. То был период – правда, краткий, но блестящий – высшего могущества Афинского государства, какого только оно достигало. Владычествуя уже на море, афиняне стремятся к господству и на суше, и был момент, когда казалось, что они уже недалеки были от торжества, от осуществления своих смелых замыслов, когда они уже распоряжались в Средней Греции, имели опору в Северной и даже в самом Пелопоннесе, и когда, ведя войну в Элладе и у ее берегов, они не упускали из виду и борьбы со старинным своим врагом, Персией, отправляя целые флоты к берегам Азии, к Кипру и к устьям Нила. Но то было вместе с тем и время, когда впервые открыто с оружием выступили друг против друга два первенствующие государства Эллады, Спарта и Афины, и началась война, которая может быть названа Первой Пелопоннесской войной (459– 445 гг.), когда панэллинские идеи и стремления потеряли прежнее свое обаяние и отошли в область предания и когда в политической жизни Греции резко обозначился и утвердился дуализм.

В Египет, дружественные связи с которым были важны для Афин ввиду получения оттуда дешевого хлеба, афиняне в 459 г. посылают флот на помощь восставшему против персидского владычества Инару и овладевают большей частью Мемфиса. В Греции они берут под свою защиту Мегары, что дает повод к столкновению с их естественными соперниками на море и в торговле – Коринфом и Эгиной, а также с Эпидавром. После первой неудачи они одерживают победу над пелопоннесским и затем над эгинским флотом, осаждают Эгину и с успехом отражают вторгнувшегося в Мегариду неприятеля.

Так одновременно на нескольких театрах войны, и на суше, и на море, и в Европе, и в Африке, афиняне одерживали верх в борьбе с врагами. Казалось, силы их были неистощимы. Об их энергии и напряжении сил, а вместе с тем и о громадности потерь, красноречивее всего свидетельствует надпись, в которой перечисляются воины одной из фил, павшие в битвах на «Кипре, в Египте, в Финикии, у Галиеи, у Эгины, у Мегар», – все это в один и тот же год.

В то же время афиняне приступили к грандиозному предприятию – к возведению так называемых Длинных стен, которые должны были соединить город Афины с гаванями Фалерской и Пиреем. Афины, сильные и непобедимые на море, должны были сделаться неприступными с единственной слабой своей стороны – с суши; вторжение врага в Аттику не должно было грозить опасностью им. Впоследствии ясно обнаружилось все значение этих Длинных стен: они стали оплотом, знаком независимости и силы Афинского государства и афинской демократии; олигархи и друзья Спарты ненавидят их; Лисандр спешит разрушить их, Конон восстанавливает. Такое предприятие, как постройка Длинных стен, было, в сущности, дальнейшим развитием идей Фемистокла. Но не все афиняне сочувствовали этому предприятию; немало было и недовольных. К числу их принадлежали и кровные аристократы, которым не нравились столь тесная связь и соприкосновение с Пиреем, с его обычными обитателями, матросами, торговцами и рабочим людом; и все те, кто стремился к миру с греками, так как постройка Длинных стен ясно говорила, что не со стороны персов ждут Афины опасности, а со стороны врагов своих в самой Греции; и сельские жители, землевладельцы, боявшиеся, что теперь, в случае вторжения неприятеля, их имения, да и они сами, будут преданы на произвол врага, между тем как городское население, чувствуя себя в безопасности за Длинными стенами, будет равнодушно смотреть на их разорение; наконец, в особенности недовольна была партия крайних олигархов, искавшая себе опоры в Спарте, готовая предать в ее руки родной свой город, лишь бы подавить ненавистную демократию, и теперь видевшая, что ее надежды должны исчезнуть.

Впрочем, надежды олигархов оживились, когда в Среднюю Грецию явились спартанцы. Изменники вошли с ними в сношения. В битве со спартанцами при Танагре (457 г.) афиняне потерпели неудачу. Но никогда, казалось, Афины не были так могущественны, как после этой неудачи при Танагре. Именно тогда сфера их влияния – можно сказать, непомерно – расширяется и их могущество достигает своего апогея: афиняне заканчивают Длинные стены, принуждают Эгину сдаться, распространяют свою гегемонию на Беотию и – что характерно и что противоречило их обыкновению – вступают там в союз с партией аристократической, так как она тяготилась господством Фив.

Внутри самих Афин теперь уж не было разлада. Неудача при Танагре, близкая опасность со стороны внешнего врага, сплотила афинян. Аристократы, возмущенные предательскими планами крайних олигархов, тем теснее примкнули к демократам. Ввиду опасности, грозившей родине, приходилось отложить на время внутренние распри и счеты между собой. Сам Перикл выступил с предложением возвратить Кимона из изгнания раньше срока. Он пошел навстречу народным желаниям, и изгнанник Кимон возвратился в Афины. Но прежним авторитетом и обаянием он уже не пользовался.

По-видимому, и гегемония на суше должна была перейти к афинянам. Но торжество их не могло быть прочным. Задачи, за которые брались они, превышали их силы; лихорадочно-напряженная деятельность не могла слишком долго длиться. И вот, действительно, наступает реакция. В Египте афинян после шестилетней войны постигает страшная катастрофа. В Греции они тоже стали испытывать неудачи. Очевидно, силы афинян были надломлены, по крайней мере временно; обе стороны были утомлены войной, и при посредстве Кимона между Афинами и Пелопоннесским союзом заключается пятилетнее перемирие на условиях status quo.

Как только в Греции война прекратилась на время, мы тотчас видим Кимона снова во главе флота, действующим против Персии. Он направляется к Кипру, к обладанию которым так давно уже стремились афиняне. Это была последняя экспедиция Кимона. Он умер во время нее, среди того дела, которому посвятил лучшие годы своей жизни. Именно к этому времени (449 г.) приурочивают обыкновенно посольство Каллия в Сузы и заключение так называемого Кимонова, или Каллиева, мира (конечно, кто