Дети и тексты. Очерки преподавания литературы и русского языка - Надежда Ароновна Шапиро

как когда‑то сознался Сократ и как сознавался Вольтер. Толпа думает, что она все знает и все понимает; и чем она глупее, тем, кажется, шире ее кругозор. Если же художник, которому толпа верит, решится заявить, что он ничего не понимает из того, что видит, то уж это одно составит большое знание в области мысли и большой шаг вперед[111].

В этом высказывании не стоит только слишком буквально понимать слово «беспристрастный», как нельзя согласиться с упреками, которые предъявляли писателю некоторые критики – его современники, в частности Н. Михайловский:

Г. Чехову все едино – что человек, что его тень, что колокольчик, что самоубийца… Г. Чехов <…> гуляет мимо жизни и, гуляючи, ухватит то одно, то другое. Почему именно это, а не то? почему то, а не другое? <…> Что попадется на глаза, то он и изобразит с одинаково «холодною кровью»[112].

Объективная манера повествования, умение «освещать фигуры» не дадут нам ошибиться в том, чем более или менее симпатичны автору его герои. Пусть то «несъедобное», о чем хочет говорить с обывателем доктор Старцев («что человечество, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспортов и смертной казни»[113]), не было слишком оригинально и сто лет назад, но нельзя не посочувствовать герою, который слышит в ответ «такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти».

Но и тогда, когда рассказчик Алехин («О любви») называет Лугановича «милейшей личностью»[114] и без комментариев передает его слова «в том самом виде, в каком слышал» («Луганович – это добряк, один из тех простодушных людей, которые крепко держатся мнения, что раз человек попал под суд, то, значит, он виноват…»[115]. «Мы с вами не поджигатели, – говорил он мягко, – и вот нас же не судят, не сажают в тюрьму»[116]), взрослый читатель в состоянии распознать в этих рассуждениях все ту же тупую и злую философию (которую Чехов, повторимся, не обличает, но воспроизводит как «важное показание»).

А вот понятно ли это нашим ученикам? Конечно, мы преподаем историю литературы, но куда полезнее, чем клеймить провинциального обывателя позапрошлого века, разобраться в том, улавливают ли дети авторское отношение и способны ли его разделить. Чтобы это выявить, мы провели не совсем литературный эксперимент: предложили старшеклассникам написать, какие они слышали современные аналоги той тупой и злой философии. Вот некоторые типичные ответы:

Меня очень раздражают фразы вроде «Россия для русских», национализм по отношению к чеченцам, грузинам, армянам… Когда слышишь такие суждения иногда по телевизору, хочется просто заткнуть уши.

Я не могу и, наверное, не хочу понять скинхедов. Их мысли являются ужасными.

Реальный случай. На даче с ребятами заговорили о смертной казни. Было высказано два мнения, которые меня возмутили. 1. Убийц нужно казнить, так как родственникам тех, кого они убили, станет от этого лучше. 2. Убийц нужно казнить: если отнял у кого‑то жизнь, нужно отдать свою взамен. У меня нет абсолютно твердой позиции по этому вопросу, но такая аргументация мне кажется злой и тупой.

«Тупые хачи наприехали в Россию, все рынки захватили, гады!»

При попытке завести разговор о политике часто сбиваются на порицание государства, правительства, чиновников, олигархов и т. д. При этом очевидна попытка найти виновников в жизненных неурядицах. Тупое и злое обвинение всего и каждого, кто побольше, побогаче, поумнее, поспособнее говорящего, всегда вызывало у меня тяжелое чувство стыда за говорившего.

Кажется, дети, способные реагировать на бездушие и безапелляционность, смогут адекватно воспринять чеховские произведения. Но ведь от них требуется не только почувствовать и понять, но и сформулировать, сказать, написать. А это чрезвычайно трудно не только детям. Мы и сами часто сдаемся, от усталости или неспособности начинаем довольствоваться фразами, более или менее искажающими смысл прочитанного, заслоняющими его так трудно вербализуемую сложность. И детей своими формулировками об обличении и ничтожестве подталкиваем к той самой автоматической, дешевой безапелляционности, которая так противоречит духу чеховского творчества.

А между тем внимание к слову Чехова могло бы породить потребность в собственном честном и точном слове – и о литературе, и о человеке.

Правители в русской литературе

Произведения, традиционно изучаемые в 8-м классе, и прежде всего пушкинские, на темы русской истории, – «Капитанская дочка», «Полтава», «Медный всадник» – ставят учителя перед необходимостью (или открывают возможность) говорить о проблемах, связанных с властью. Понятно, что при этом мы побуждаем задумываться о сущности власти и о том, как оценивать правителя. Но хорошо бы осмысливать на уроке литературы прежде всего то, что сказано в поэме или в романе, а не то, что известно нам о той или иной исторической личности из научных источников, и даже не то, что сказал писатель о своем герое в письме или в статье. Конечно, никому не лишне знать, как по-разному Пушкин отзывался о «государственных учреждениях» Петра и его «временных указах» («первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости; вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом»[117]) или какие рассказы об исключительной жестокости Пугачева и его войска содержатся в пушкинской «Истории Пугачева». Но – повторю азбучную истину – мы говорим о мире художественного произведения. Каким предстает в нем герой-правитель? Какова его система ценностей, мотивы и результаты его действий? Как все это сказывается на судьбах других героев? И – главное! – как проявляется авторское отношение к изображенному и каково оно, это отношение?

Обычно трудно выявить его сколько-нибудь полно. Наши общественно-политические и нравственные предпочтения неизбежно скажутся уже в отборе материала и расставляемых акцентах. Одни учителя сделают центром урока радостно-взволнованное чтение строк о Полтавской битве и боевом счастье. Тогда детям запомнится прежде всего такой узнаваемый, почти болельщицкий восторг: «Ура! Мы ломим; гнутся шведы»[118], а вместе с ним – прекрасный, могучий, радостный Петр-победитель. Другие оттолкнутся от других строк, обобщенных, но, безусловно, тоже одических, – о молодой России, которая «мужала с гением Петра»[119], или о том, что спустя сто лет после описанных событий ничего не осталось «от сильных, гордых сих мужей, // Столь полных волею страстей»[120], а вот Петр, «герой Полтавы»[121], воздвиг «огромный памятник себе»[122]. А третьи, прочитав и первое, и второе, захотят все же напомнить о поступке Петра, который, не поверив Кочубею, выдал его врагу – Мазепе, чем обрек на пытки и казнь, и спросить учеников, есть ли в «Полтаве» слова о том, что почувствовал и сделал царь, узнавший о последствиях своего решения.

Выводы могут оказаться разными. Я долгое время считала, что пафос «Полтавы» – восторг перед гением Петра, и