Что нам в них не нравится… - Василий Шульгин

Не может быть иначе. Все мы, хотим или не хотим, ежедневно подновляем эту связь. Деградировавший русский, в каком-нибудь отчаянном бистро, «гордится» перед апашем-французом русской vodka. А что, это он ее, водку, делал?! Нет, не он, и не отец его, и не дед, и не седьмая вода на киселе, и даже не знакомый какой-нибудь; ее, водку, выдумали какие-то русские, о которых «гордящийся» понятия никакого не имеет. Чего же он-то гордится? — «Вот странно! Да ведь я тоже русский, diable![33]»

Этим все сказано: и французский апаш не оспаривает у русского его права гордиться la vodka, ибо он согласен: каждый русский имеет право гордиться тем, что сделано каким бы то ни было русским.

Это что обозначает? Это обозначает, что все русские, хотят они этого или не хотят, связаны между собою нитями невидимыми, но крепкими; ибо эти нити имеют всеобщее, мировое признание и санкцию.

Апаш гордится водкой; другие гордятся Львом Толстым, Достоевским, Павловой, Шаляпиным, Рахманиновым, Кусевицким, хором казаков гундоровцев, эссенцией Махонина, Алехиным… Гордятся те, кто ни сват, ни брат Толстому или Достоевскому; кто никогда не видел Павловой; кто имеет слуха столько, что Шаляпина не различит от Нины Кошиц; кто не казак и не гундоро-вец; кто думает, что Махонин изобрел наливку, вроде запеканки; а об Алехине полагает, что это знаменитый боксер. Гордятся, и имеют на это право. Каждый русский воспринимает так или иначе удары, которые, собственно говоря, должны бы приходиться только на долю тех русских, что творят «дурные дела»; а потому по справедливости каждый рядовой русский имеет свою долю участия в успехе тех, кто составляет «гордость нации», хотя он-то лично, как будто бы, для этого успеха ничего не сделал.

Это именно — только «как будто бы». На самом деле связь гораздо глубже, чем это кажется при поверхностном наблюдении, только иногда ее очень трудно проследить. Но попробуйте доказать, что два конца запутанного клубка, которые вы держите в руках, действительно соединены одной непрерывной нитью. Вы сами это твердо знаете, но, чтобы продемонстрировать это для всех очевидно, надо перед их глазами распутать клубок; а это часто бывает не под силу.

Нити, связывающие членов одной нации, таковы, что стоит остановиться на некоторых выхваченных из жизни примерах.

Мы знаем, что одно из бедствий, обусловивших падение русского Императорского дома, было приближение к Царской Семье Григория Распутина, личности двуликой, «святого черта», как его называл монах Иллиодор. К трону он подходил со «святостью», а вне дворца предавался всем бесам. Царь и Царица видели в нем только святость, остальные — только грязного и продажного мужика, находившегося в руках у таинственных дельцов. На этой почве произошел разлад между троном и теми, кто престолу были верно-преданы, каковое расхождение закончилось убийством любимца Монарха — монархистами.

Сии последние, равно как и все восстававшие, так или иначе, против этого своеобразного временщика, казалось, могли бы сказать: в чем, в чем, а в распутиниаде мы не повинны. Но это только так кажется на первый взгляд. На самом деле в Распутине виновны мы все — русские.

Что представлял из себя духовный облик Императрицы Александры Федоровны? Она была немецкая принцесса, принесшая из страны Канта, кроме диплома доктора философии, жадный мистицизм, требовавший пищи. Разве такое мистическое устремление плохо само по себе? Как раз наоборот: правильно направленный, он, мистицизм Царицы, мог бы дать благостные результаты.

Но что же встретила жаждущая живой и действенной веры душа юной принцессы Гессенской в «Святой Руси»? Святого черта.

Теперь допустим, что вместо Распутина, до которого докатилась неудовлетворяемая в своем мистицизме психика, Государыня получила бы в России умного духовника, честного, неподкупного, осененного действительной силой Божьей; благостного монаха, в стиле тех, которые когда-то были у нас, а может быть, есть и сейчас. Такой духовный отец, напоив душу принцессы Алисы не хамелеоновской мутью распутинщины, а из чистого источника веры, мог бы вести ее и среди бездорожья светских дел. Я не говорю, что это было бы идеальное положение; но при колеблющейся и нетвердой руке самого Монарха такой умный и хороший придворный батюшка мог бы в течение сего опасного царствования поддержать трон со стороны Царицы, как поддержал его своим преданным плечом Столыпин — со стороны Государя. Но такого «прелата», такого кардинала Ришелье, такого Филарета Романова, не нашлось в святой Руси XX века. И доктор философии, мистически настроенная принцесса из страны Грааля, очутилась в руках истинно русского хлыста.

Кто в этом виноват? Или никто, или все. Конечно, все. Все мы, русские, которые по причинам, на коих не могу останавливаться, потеряли живую веру, ограничиваясь хождением в храм по табельным дням. Эта холодность, эта оторванность жизни от религии, это небрежение русских к своим духовным, презрительно окрещенным «попами», и было истинной причиной распутинщины. Распутина вызвали из тайги мы сами; мы, не умевшие найти и продвинуть к трону священника, который был бы на высоте положения.

Или возьмем другой пример. Мы с негодованием отгораживаемся от большевиков и утверждаем, что ничего с ними общего не имеем; в деяниях их абсолютно не повинны. Но если посмотреть на дело несколько глубже, то легко прийти к выводу, что каждый русский, будь он сто тысяч раз эмигрант и антибольшевик, в известной мере связан с большевиками, то есть несет долю ответственности за их деяния.

Я не буду говорить о примерах, бросающихся в глаза. Сколько большевиков и большевичек вышло из семей весьма почтенных, как, например, Чичерин, Пятаков, Коллонтай… Что же, эти семьи совсем не ответственны за появление этих господ на свет? Если на этот вопрос трудно ответить, так возьмем дело в другом ракурсе. Какая мать не гордилась бы тем, что родила и воспитала, ну скажем, например, Линдберга? Мы видели, какой самум горячих чувств закружил миссис Линдберг, когда ее сын перелетел океан. Этого не было бы, если бы не предполагалось, что какая-то часть заслуг детей падает на родителей. Но если так, то мать, родившая и воспитавшая Ленина, тоже по справедливости должна в какой-то мере быть ответственной за дела сего сверхпалача.

Доля сей ответственности может быть самая разная в отдельных случаях. Некоторые дети вопиюще непохожи на своих родителей; другие — их вылитая копия. Вина первых за дела детей своих минимальная; вторых — максимальная. Но в общем яблоко от яблони недалеко падает. И люди одной национальности одним миром мазаны.

И право же, это так. Когда мы осуждаем и ненавидим большевиков, поскольку это касается направления их мысли (мысли, отринувшей путь естественной эволюции и вступившей на путь «планомерности», то есть жалкого человеческого произвола вне всякой связи с законами мироздания), мы правы. Они действительно нестерпимо узкие, хотя и планетарные, болваны. Мы имели счастье не заблудиться в трех соснах. Но поскольку мы их осуждаем за методы их действий, мы уже не столь безгрешны.

Большевизм — дитя азиатской бескрайности — сидит в каждом из нас, русских, в той или иной степени. В тех случаях, когда он проявляется в безоглядном транжирстве денег (преимущественно на выпивку или на женщин), сей большевизм носит название «широкой русской натуры». Французы, немцы и чехи, которые откладывают на черный день (для того, чтобы не сидеть у кого-нибудь на шее в старости, или для того, чтобы купить себе свой собственный клочок земли), исторгают у нас презрительное название — «сантимники»! Мы не понимаем, как можно «считать каждый грош».

А вот большевики не понимают, как можно считать каждую каплю крови… С их точки зрения такая гуманность — пошлое, мелкобуржуазное сантимничанье. На первый взгляд тут нет ничего общего, а по существу эти явления совершенно того же характера. Ибо и здесь и там работает одна и та же особенность, именуемая «отсутствие задерживающих центров».

Вы думаете, французу или чеху тоже не хочется покутить? И очень даже! Он и кутит… «по-меньшевистски», то есть в известных пределах. Когда же эти пределы переходятся, что-то шепчет его душе: «так не годится, так нельзя…» Это «так нельзя» есть опыт минувших тысячелетий. Старые расы прошли в свое время эпохи большевизма. В средние века в Европе едали и выпивали так, что самому «широкому» московскому купчику не угоняться за некоторыми рыцарями той эпохи. И кровь лили в свое время тоже совершенно безоглядно. Герцог Альба, святая инквизиция, террор французской революции, принимая во внимание тогдашние масштабы, могут идти вровень с нашими чекистами.

Все это прошло. Прошло, но не бесследно. Память об отдельных событиях почерпается, конечно, и из уроков истории в школах, но почерпается крайне несовершенно, односторонне и поверхностно. Есть другая память. Эта память бессознательная, но, пожалуй, гораздо более ценная. Эта бессознательная память, сделав вывод из всех событий прошлых тысячелетий, действует, как некий тайный руль; как только человек сбивается «с праведного пути», она тихонько шепчет: «так не годится, так нельзя». Если расшифровать это «так нельзя», то оно обозначает: «то, что хочешь сделать (например, пропить все деньги), уже испробовано; оченно плохо в результате вышло, а потому брось». Чем глубже и назидательнее был опыт, тем внутренний голос, или «задерживающие центры», говорят сильнее. И тем «сантимнее» становится человек: он все больше и больше приучается «мэтризировать» свои желания.