Пещера невольницы-колдуньи - Шахразада

Фериде была доброй и чистой сердцем. А потому Зульфия не обращала внимания на ее болтливость и необыкновенную, даже сказочную любовь к сплетням.

— О нет, моя любимая подружка… — сквозь слезы смогла улыбнуться Зульфия. — Это я его ударила.

— Ты? — Фериде открыла рот от изумления.

— Я, представь себе. Я ударила своего мужа. Два раза. С удовольствием.

— О Аллах милосердный! Ты, чудо спокойствия и кротости!.. Целых два раза.

— Да, моя добрая… я ударила его.

— Ну, значит, ты наконец увидела своего никчемного Джафара в его истинном свете.

— О да. Этот презренный начал на меня кричать, упрекая меня в том, что я все делаю не так. Не так подаю ему его любимую еду… Не так красива…

— Я не верю своим ушам, Зульфия.

— Я тоже, увы, не верила своим ушам. Все пыталась понять, что с ним произошло. Но он проговорился…

— Проговорился? — Изумление Фериде было столь велико, что она не перебивала девушку, не тормошила ее. Она просто слушала и пыталась поверить тому, о чем рассказывала подруга.

— Он, сам того не желая, выкрикнул, что у него есть «она»…

— О Аллах, как глупы все же эти мужчины! «Она»… А кто она?

— Знаешь, красавица, мне как-то было неинтересно, кто… Она — это значит, та, что красивее, умнее, добрее, щедрее… быть может, даже моложе. Но к ней мой неумный муж ушел таким же, каким был в тот миг, когда впервые появился на пороге моего дома. Бедным, словно одинокая мышь в пустом амбаре…

— О Аллах… Ты обобрала его до нитки…

— Я? Ты меня с кем-то путаешь, подружка… Я никого не обирала. Я лишь оставила себе то, что принадлежит мне. То, что мне дарил отец до свадьбы, то, что он мне подарил в день свадьбы. И то, что мои добрые родители дарили мне все эти три года, пока Джафар думал, что он оборотистый и решительный купец.

Фериде не верила своим ушам. Более того, она с трудом могла поверить и своим глазам. Ибо всего мгновение назад Зульфия горевала, а из ее слез можно было собрать озеро. Но как только она стала рассказывать о том, как ей удалось наказать мужа, слезы сразу пропали. Воистину, глуп тот мужчина, который пытается обмануть женщину. Ибо возмездие за предательство бывает беспощадным и длится без срока.

— Какая ты умная, добрая моя Зульфия…

И тут слезы вновь полились из глаз ее подруги.

— Умная, о да… Только несчастная, одинокая и брошенная… Ведь теперь на меня не посмотрит ни один мужчина!.. Если даже такое ничтожество, как Джафар, бросил меня… О я несчастнейшая из жен!

— Аллах милосердный! — пробормотала Фериде. — Что же тогда говорить мне…

Но Зульфия не слышала подругу, вновь самозабвенно умываясь слезами.

— Подружка, милая моя подружка! — Фериде начала трясти Зульфию за плечо. — Не стоит рыдать об этом червяке. Он не стоит ни одной твоей слезинки!

Но Зульфия ее, казалось, не слышала. И тогда Фериде поняла, что следует предпринять более решительные меры. Она вошла в опочивальню Зульфии и взяла со столика зеркальце, которое той подарил на свадьбу отец. Мастера из города Мурано дали всем богатым женщинам удивительную возможность: видеть себя не в спокойных водах пруда или ручья, а в застывшей воде стеклянного зеркала. Сколько стоила такая безделушка, Фериде представить не могла, но знала, что отец Зульфии отдал за эти удивительные куски стекла всю прибыль от поместья за год.

Но такой дар стоил и большего… Ведь сейчас достаточно было подсунуть Зульфие этот крошечный стеклянный предмет, как рыдания сразу же прекратились. Девушка увидела и свой красный нос, и сузившиеся покрасневшие глаза, и… Увидела, во что ее превратило предательство никчемного человечишки.

— О Аллах милосердный, что это со мной?

— Это, моя дорогая подружка, наделали твои глупые слезы. Ты тоскуешь по этому несчастному предателю, а должна думать о себе…

Да, собственное уродливое отражение показалось Зульфие отличным лекарством от отчаяния и боли. «О презренный, ты не заслуживаешь ни одной слезинки… Но что же делать мне теперь?..»

— Что же делать мне, моя добрая подружка?

— Во-первых, вытереть слезы. Вот так… А потом выпить со мной сладкого шербета, съесть лепешку и послушать умную подружку, которая бежала к тебе с очень-очень важной историей. Но, Аллах милосердный, я даже представить себе не могла, насколько эта история окажется тебе нужна.

Под болтовню Фериде Зульфия успела вытереть столик, вытащить из печи румяные лепешки и налить в узкогорлый кумган[3] ароматного апельсинового шербета.

— Ой, какие краси-и-вые… — пропела Фериде, увидев стопку лепешек. — Вот скажи мне, Зульфия, как же так получается, что твои лепешки самые сладкие, самые румяные, самые нежные…

— Глупенькая, я тебе уже сотню раз рассказывала, что я их пеку и пою. Главное, чтобы было хорошее настроение, когда готовишь…

Голос Зульфии дрогнул. О да, утром у нее было такое замечательное настроение, что ей могли бы позавидовать самые сладкоголосые птицы. А теперь? Сможет ли она хоть когда-нибудь вновь запеть от счастья?

— Я помню, добрая моя подружка. Ты рассказывала мне об этом.

Фериде захотелось прикусить язык. Она ведь просто пыталась перевести разговор на какую-нибудь приятную, спокойную тему. А вышло… А вышло, увы, то, что вышло. Ну, значит, рана ее подружки глубже, чем ей, Фериде, показалось.

Но надо было продолжать. И тогда девушка решила, что сначала надо рассказать то, с чем она торопилась к Зульфие. Быть может, это и будет лекарство от душевной хвори ее доброй подружки.

— Ну так вот… — Фериде откусила огромный кусок волшебно-нежной лепешки и принялась рассказывать, одновременно пережевывая ароматное лакомство и запивая его вкуснейшим шербетом. — Ты помнишь, я тебе недавно рассказывала про подружку моей старшей сестры, Джамилю… Ну ту, которая вышла замуж после того, как к ней посватался старый богатый иноземец… Вспомни, она еще хотела сначала повеситься, а потом выйти замуж за него…

Зульфия усмехнулась. Иногда она понимала свою матушку, которая называла Фериде тупой болтушкой. Но только иногда…

— …Ну да, эту самую. Ну так вот. Иноземец этот узнал, что она сначала хотела повеситься. И поэтому прислал ей тысячу локтей прекрасного шелка и сотню шкурок толстых полуночных лисиц…

— Да, на таком длинном шелковом шнуре веселее вешаться… И падать на сотню шкурок куда приятнее…

Фериде надула губки, но решила не обижаться — кто знает, может быть, после таких злых шуток Зульфия станет добрее и спокойнее.

— Ну, я уж не знаю, так ли рассудила эта самая Джамиля, но только она раздумала вешаться, а за иноземца все-таки пошла. Так вот, ей рассказала ее давняя подруга… О ней я, по-моему, тебе тоже рассказывала. Ну, вспомни, Зульфия… Ну, подруга, которая ростом с мамлюка и которой боялись все мальчишки на улице.

— Быть может, и рассказывала. Так что Джамиля?

— Не, не Джамиля, а эта ее подруга, Алмас ее зовут… Дурацкое имя, верно? Ну так вот, Алмас вышла замуж за Фархада, главного стражника во дворце наместника. И вот ей, Алмас, эту историю рассказала сестра мужа. Она очень похожа на тебя — такая же красавица, черноокая и черноволосая… Тоненькая-тоненькая… И тоже вкусно-вкусно готовит…

— Погоди, подружка, я сбилась… Значит, Джамиля вышла замуж за старика-иноземца. Так?

— О Аллах, конечно так.

— А при чем тут Алмас?

— Да историю же эту рассказала Джамиле Алмас. А ей рассказала младшая сестра ее муженька. Ну, которая похожа на тебя и совсем не похожа на брата…

— О Аллах милосердный… И что же рассказала эта похожая на меня девушка?

— Ее зовут Суфия. Так вот, Суфия была замужем тоже за иноземцем, хотя и молодым, вернее, не таким старым, как Джамиля…

— Я сейчас побью тебя, болтливая девчонка!

— Ну что ты, подружка? Ладно, не сердись, лучше слушай. Муж Суфии, не старый еще иноземец, говорят, ее баловал как только мог. А она не как ты, она бедная была, и потому каждому подарку радовалась, как дурочка, и старалась своему еще не старому мужу угодить… Все желания его исполняла, все прихоти, даже самые глупые, помнила… А он, подлый шакал, вдруг стал долго пропадать в своих лавках, а потом и вовсе ушел от Суфии к какой-то дрянной чинийке.

— О Аллах всесильный!..

— Ну так вот… После того, как муж ушел, Суфия отправилась в горы, чтобы от горя броситься со скалы…

— Бедная девочка… Какая же боль ее терзала, если она готова была решиться на такой отчаянный шаг!

— Да, она очень страдала… Ну так вот, все думали, что Суфия бросилась со скалы. Но на следующий день она вернулась, очень веселая, словно только что на свет народилась. Говорит, что больше не печалится о своем еще не старом иноземце, а постарается достойно жить дальше.

— О, как я ей завидую! Как же ей это удалось?

— Ну так я об этом и хочу тебе рассказать. Суфия, так поведала Алмас Джамиле, долго-долго бродила в горах, все выбирала скалу покруче… Ну вот, а потом она видит, стоит скала высокая, но как будто не из этих мест, а совсем другая, словно выкрашенная темно-серой краской. Суфия и подошла посмотреть, что же это за чудо такое. А потом замечает у самого подножия скалы знак, ну ты знаешь, знак девы-хранительницы, и еще слова какие-то написаны.