Красный Вервольф 5 (СИ) - Фишер Саша

— Так вот, фру Свенсон, садись в автомобиль своего суженого и катись к советско-финской границе. Сумеешь добраться до Стокгольма, твое счастье. А больше мне тебе предложить нечего.

Она поняла. Кивнула, забрала слиток и вышла из комнаты. Больше в доме полковника мне нечего было делать. Я вышел в прихожую. Услышал, как Доминика зовет горничную, а когда открыл дверь и переступил порог, раздался выстрел. Кто в кого стрелял, уточнять не стал. Спустился с крылечка во двор, отворил калитку и оказался на улице. Завел кюбель и покатил к автомастерским, где должен был оставить машинку с золотым слитком для Ганса под сиденьем. Не успел я проехать и километра, как мимо меня с ревом пронесся знакомый «Опель Капитан». Ну что ж, как и следовало ожидать, «жена шведского дипломата», застрелив единственную свидетельницу, кинулась в бега.

— И где же ты шляешься? — пробурчала Марта, когда я нырнул к ней в теплую постельку.

— Тебя, между прочим, тоже дома не было, — напомнил я.

— У меня — служба.

— И у меня… Кстати, что там у вас слышно?

— Переполох. После смерти Фрица Тодта, в феврале, нас передали в ведомство Альберта Шпеера, а у него с Гиммлером не слишком теплые отношения. Вот фон Штернхоффер, едва приехав, и затеял у нас проверку.

— Будь осторожна, милая! — проговорил я с искренней тревогой. — Ведь если сопоставят крушение эшелона с тем, что ты отправляла порожняк на Клайпеду…

— Я здесь ни причем! — отмахнулась она. — За то, что последний вагон оторвался от состава отвечают железнодорожные власти.

Спорить я не стал. Понимал, что железнодорожникам уже прилетело. Собственно, это я ими пожертвовал из-за пятидесяти кило золота, но в огне брода нет, бороться с нацистами так, чтобы не доставалось своим, практически невозможно. Наши, когда освобождают советские населенные пункты, бомбят их и обстреливают из осадной артиллерии, понимая, что могут пострадать и мирные жители. Увы, в ХХ веке войны уже не ведутся только в открытом поле, с открытым забралом, в киверах и ментиках.

Утром я проводил фройляйн Зунд на службу, а сам, пошатавшись по окрестностям и проверив, нет ли за мной хвоста, направился на квартиру профессора Галанина. Меня пустили, как и положено, после парольного стука. Матрена проводила гостя в кабинет, где обосновалась Шаховская. Самой хозяйки дома не было. Анна Дмитриевна встретила меня радостной улыбкой. Судя по которой, можно было понять, что у нее что-то получилось. Усадив меня на диван, княгиня принялась расхаживать из угла в угол, как профессор, читающий лекцию.

— Дело в том, что в записках Вернадского уран и торий зашифрованы, как альбит и анортит, — начала она. — Если Мирону Саввичу пришла в голову та же идея, он вполне может попытаться ввести немцев в заблуждение относительно истинной природы этих минералов.

— Какая именно идея? — уточнил я.

— Ну, например, он может сообщить своим пленителям, что альбит и анортит — это совершенно новые, прежде неизвестные химические элементы, относящиеся к радиоактивным, но не размещенные пока на периодической таблице.

— Слишком много допущений, — проворчал я. — Если бы да кабы… А что если профессор не догадался и рассказал фрицам все, как есть?

— Напрасно вы недооцениваете профессора Галанина, — с упреком произнесла Шаховская. — Это человек весьма остроумный, истинный патриот и глубоко порядочный ученый.

— В любом случае, ему нужно помочь.

— Я этим как раз и занимаюсь. Будучи секретарем академика Вернадского, я хорошо изучила его почерк и манеру письма. И вот составила черновик. Это якобы письмо Владимира Ивановича Мирону Саввичу, написанное несколько лет назад, еще до войны… Да что я вам на словах буду пересказывать. Вот, почитайте сами…

И Анна Дмитриевна протянула мне листок. Я взял его и принялся читать.

'Москва. 20.XI.939

Дорогой Мирон Саввич,

Ровно через два месяца отвечаю на Ваше письмо — оно не скоро до меня дошло, и я здесь затуркался со всякими делами. Работаю и работал много, но результаты еще не ясные. Очень мне хотелось бы повидать Вас в этом году, но в моем возрасте поездки в наших условиях очень нелегки, и хотя несколько раз получал приглашения в Академию в Киев, ни разу не решился поехать. Я стараюсь меньше бывать и на заседаниях нашей Академии, в которых сейчас много начинает проявляться трафаретных форм. Я вижу в этих попытках навязать науке XX века — той форме человеческого сознания, которое непрерывно с конца прошлого века находится в расцвете — язык и облик 1830−1840-х годов, когда было живым то гегельянство, которым сейчас набивают у нас головы. Удивительно, что ни война, такая, какой была 1914–1918, ни экономический кризис, которым никогда подобного не было, ни на йоту не остановило все идущего научного движения. Реальное ему было, вероятно, в 5–6 веке до РХ — создание греческой науки и религиозно-философской мысли Индии, и м. б, и другой области Азии. Ну а теперь — о деле, ради которого я и затеял это письмо. Не будет ли Вы любезны, проверить мою гипотезу о наличии в протоархейских отложениях Балтийского щита альбита и анторита хотя бы в следовых количествах. Понимаю, что дело это нелегкое, требующее серьезных изысканий, посему не тороплю.

Я печатаю теперь статьи о биохимии и биосфере, надеюсь в третьей статье этой серии коснуться человека. Не знаю только как цензура.

Всего лучшего. Наш привет МС.

Ваш всегда В. Вернадский.'

— В основном — это текст подлинного письма, я лишь изменила дату, адресата, ну и добавила про альбит и анторит, — сказала княгиня. — Так что сомнений оно не вызовет. Нужно только, чтобы оно попало в руки немцев и чтобы они показали его профессору.

— Перепишите набело, и я постараюсь, чтобы оно попало в руки кого следует, — сказал я, возвращая ей листок.

— Хорошо. Я сейчас сделаю. Подождите немного.

— Работайте. Я пока поболтаю с Матреной.

Поднявшись, я отправился на кухню. Домработница Галаниных тут же усадила меня чистить картошку. Я не возражал. И покуда клубни под моим ножом избавлялись от кожуры, пришлось выслушать все городские слухи и сплетни, а также — жалобы на засилье проклятой немчуры, а особливо — разных там чухонцев, от которых совсем житья не стало. Я был согласен с этой ворчливой, но доброй старухой на все сто. Потом на кухне появилась Шаховская и протянула мне листок «белого» варианта письма.

— Все хорошо, — проговорил я, разглядывая его. — Одно плохо. Листок новенький, да и экспертиза чернил может подтвердить, что написано оно недавно, а не два с лишним года назад.

— Что же делать? — растерялась Анна Дмитриевна.

— Ладно, покажу его кое-кому. Может, что и придумают. Проводи меня, Матрена.

Еще до наступления комендантского часу, я решил наведаться на улицу Некрасова, дом десять. Рабочий день в Поганкиных палатах уже завершился, так что велика была вероятность, что доцент Новиков и его постоялец дома. Где живет Виктор Семенович мне подсказали играющие во дворе ребятишки. Вот ведь — война войной, а жизнь течет своим чередом. Пацанята с увлечением строили в грязи плотинку, создавая искусственную лужу, и потихоньку спускали из нее воду.

Я постучал в дверь пятой квартиры. Некоторое время никто не отзывался, я даже хотел уйти, как вдруг послышался тихий шорох и створка приоткрылась. Блеснули очечки и дверь распахнулась во всю ширь. В прихожей я разулся, снял пальто и шляпу, и все это проделал под наблюдением хозяина жилища, который не спускал с меня глаз. Ни здрасте, ни добро пожаловать. Видать, бывший эсер с дореволюционным подпольным стажем полностью мне пока не доверял. Проводил меня на кухню и ушел. Через минуту появился Лаврик.

— Суровый у тебя хозяин, — проговорил я, пожимая его ладонь.

— Я предупредил Виктора Семеныча о том, что ты можешь прийти, но лично он тебя увидел только второй раз в жизни и мнения о тебе пока не составил. Так что — не обессудь!