Тайны уставшего города (сборник) - Эдуард Хруцкий

Много позже я пойму, что Никита Хрущев на XX съезде развенчивал культ личности от страха. Он панически боялся, что стоящие у трона, закаленные в аппаратных играх соратники великого вождя сбросят его и раскатают в лагерную пыль.

Никита Хрущев сменил умершего водителя, но осталось главное – государственная партийная машина. Она двигалась по своей колее, и остановить ее было невозможно. Многие еще погибнут под ее тяжелыми гусеницами, в том числе и сам Никита Сергеевич. Машина раздавит его и поедет дальше. Она двигается и сейчас, просто ее из красной перекрасили в трехцветную.

Все же я зашел попрощаться к ссыльным девочкам и, несмотря на предупреждение кожаного человека, взял у них письма домой.

А потом опять была степь, и на горизонте она сходилась с темным небом. И мне казалось, что вот-вот я доеду до края земли и увижу монаха, пробившего головой свод.

В Тургай мы приехали поздно, и Леонид Иванович предложил зайти к нему поужинать. Он жил один, семья осталась в Москве, в доме на улице Горького, стоящем впритык с Моссоветом.

Хозяин соорудил немудреную закуску, достал бутылку коньяку. И начался странный ночной разговор. Леонид Иванович был близок к власти, поэтому знал много. Для меня его рассказы стали полным откровением.

Он говорил о Маленкове, убеждая меня, что, если бы к власти пришел Георгий Максимилианович, жизнь в стране потекла бы по новому, счастливому руслу.

Маленков должен был стать преемником Сталина. Он огласил отчетный доклад ЦК КПСС на XIX съезде, что обычно делал первый человек в партии.

Сталин уже болел и бывал в своем кремлевском кабинете не более трех раз в месяц. Практически страной правил триумвират: Маленков, Берия и примкнувший к ним секретарь ЦК, он же первый секретарь МК ВКП(б) Никита Хрущев.

Они знали, что дни Сталина сочтены. Но для того, чтобы будущий преемник чувствовал себя спокойно и уверенно, надо было посадить своего человека на МГБ.

Виктор Абакумов был лично предан Сталину.

Тогда появилось письмо на имя Сталина подполковника из Особой следственной части МГБ Михаила Рюмина. В нем говорилось, что министр госбезопасности Абакумов покрывает террористическое подполье, в качестве примера приводилось дело еврейского националиста Этингера и руководителя молодежного антисоветского Союза борьбы за дело революции Юдина. Дальше в письме были приведены факты морального разложения министра и его шалости с казенными деньгами.

Абакумов был снят и арестован. Новым министром стал человек Маленкова, бывший секретарь обкома С. Д. Игнатьев, работавший в ЦК завотделом парторганов.

Но убрать Абакумова – лишь половина дела. Были еще личный секретарь вождя Поскребышев и начальник личной охраны генерал Власик.

После съезда партии в ЦК был создан новый отдел по подбору и распределению кадров. Возглавил его Н. Н. Шаталин, верный соратник Маленкова.

Генерал Власик был арестован, а многолетний личный секретарь Сталина А. А. Поскребышев уволен с этого поста.

Берия и Маленков сделали просто невозможное. Устранили из Кремля тень вождя.

Ровно в двенадцать погас свет. Электричество «на краю земли» отпускали крайне дозированно. Леонид Иванович зажег керосиновую лампу. Он, рассказывая, шагал по маленькой комнате, и тень его причудливо ломалась на стене.

А за окном ветер бил в стекла снежными зарядами, словно пытаясь раскачать затерявшийся в степи саманный город.

– Знаешь, почему Хрущев отдал хохлам Крым? – внезапно спросил он.

– Нет.

– Он до войны был первым секретарем ЦК КПУ. По его инициативе было репрессировано около двухсот тысяч человек. Эти архивы вывезли во время войны, и они осели в ЦК. После победы Хрущев вновь уехал на Украину, и волна репрессий и выселений снова была чудовищной. Довоенный архив в Москве уничтожили, а за послевоенные документы он и подарил Украине Крым.

Я и по сей день не знаю, так ли это, на чем основаны утверждения Леонида Ивановича, а тогда я пытался возражать, найти некое оправдание Никите Хрущеву.

– Не надо, – сказал Леонид Иванович, – не ищите нам оправданий.

– Кому «вам»?

– Всем, кто управлял на разных уровнях страной.

– Значит, и вы виноваты?

– Конечно. Но все же меньше, чем Хрущев, которого вы пытаетесь защищать. В 1935 году, будучи первым секретарем МГК, он сетовал на бюро, что в Москве арестовано всего триста восемь человек, и призвал коммунистов к суровой борьбе с врагами народа. Указания лидера столичных коммунистов быстро претворили в жизнь. За 1936 и 1937 год в Москве репрессировано около шестидесяти тысяч человек. А вы говорите…

Мне было жутковато и интересно, словно я открыл какую-то дверь и сделал первый шаг в темноту.

– Можно я запишу ваш рассказ?

– Сделайте милость. – Леонид Иванович взял с полки чистую общую тетрадь в коричневой ледериновой обложке и протянул мне.

Когда мы прощались, он сказал:

– Придете на ночлег в райком, прочитайте еще раз свои записи и сожгите в печке.

– Почему?

– Неужели не понимаете?

Утопая в снегу, я добрался до райкома. Долго стучал, пока недовольный сторож-истопник казах открыл мне дверь.

В кабинете, отведенном мне под жилье, я зажег свечу и еще раз прочитал записи, вложил в тетрадь письма ссыльных девушек и заснул.

Проснулся я от странного ощущения, будто кто-то смотрит на меня. В комнате никого не было. За окном полоскался грязновато-серый рассвет, и в его зыбком свете я увидел странную огромную голову, кивающую мне.

Я тоже на всякий случай кивнул. Потом оделся и вышел во двор. У моего окна стоял верблюд, запряженный в сани, и уныло мотал головой.

Я подошел и похлопал его по шее. Он грустно посмотрел на меня и опять кивнул.

Когда я вернулся, ни тетради, ни писем на столе не было.

Я выскочил в коридор. Пусто. Только лозунг на стене на русском и на казахском: «Партия – наш рулевой».

Инцидент на спецтрассе

Но сначала вернемся в 1972 год. В июль. В Москву, в дрожащее знойное марево. Знаменитая жара семьдесят второго. Впервые на город надвинулся дым горящих торфяников…

Меня отправили в Шатуру писать очерк, как простые советские люди мужественно борются с огнем. Надо сказать, что они боролись как нужно.

Пять дней я мотался по поселкам, по сгоревшим баракам бывших торфоразработок, по обугленному лесу.

На одном из участков угорел молодой паренек – бульдозерист, и мне пришлось вспомнить армейский опыт и три дня подряд сидеть за рычагами тяжелой машины.

…Вернувшись в Москву, я сразу полез под душ смывать впитавшийся в кожу запах гари. И тут зазвонил телефон. Я давно уже не ждал ничего хорошего от его звонков, но все-таки снял трубку.