Все хорошо - Мона Авад

Глава 10

За окном ясное голубое небо. За моим окном. Судя по свету, уже перевалило за полдень. Может, я умерла? Мимо с карканьем пролетает ворона. Садится на заснеженное дерево, встряхивает перышками, и с ветки сыплются снежинки. Я смотрю на проплывающие в вышине облака и вдыхаю соленый запах близкого моря. Слышу, как по улице проносятся машины. Значит, я не умерла. Я все еще жива. Душа еще теплится в теле, моем теле. Оно вернулось ко мне. Я дышу своими легкими. А не теми, чужими, в которых гнездилась какая-то темная тяжесть. И мучает меня лишь привычная боль. Знакомая ломота в окаменелых ногах. Знакомые кулаки, уже сжимающие позвоночник. В общем-то, все это терпимо. По крайней мере, это мои страдания, а не чужие.

«Мне бы хотелось показать вам фокус. Любите фокусы, мисс Фитч?»

Как я вчера вернулась домой? Помню лишь, что лежала на полу, а Толстяк гладил меня по щеке. А дальше – ничего. Чернота. Но сейчас я лежу в постели, накрытая одеялом до самых подмышек. И не во вчерашнем платье, а в старой ночной сорочке из темно-синего шелка. А ведь я никогда не сплю в кровати. И не надеваю на ночь сорочку. Обычно я ложусь на пол. Прямо в платье и кофте, слишком уставшая, чтобы переодеваться. Может, это Толстяк меня сюда принес? Да нет, конечно. Видимо, я сама каким-то образом нашла дорогу к дому, к кровати, к этой сорочке. Но мне отчего-то представляется, как они все втроем укладывают меня спать. Толстяк опускает меня на кровать. Непримечательный накрывает одеялом до подбородка. А Красавчик выключает свет. «Шшшш».

Меня пробирает дрожь.

Нужно было бы спросить Толстяка: «Кто ты, черт возьми, такой? Что ты со мной сотворил прошлой ночью? Как так вышло, что я рухнула на пол, сраженная твоей болью?»

Я встаю. И нервы в ногах тут же принимаются зудеть и стонать. Вспоминаю, как Джон, милейший добряк Джон, глядя на меня, задумчиво чесал в затылке. И пальцем выстукивал на моей спине «Ночи в белом атласе»[13]. «Чувствуете?»

«Они уничтожают все, к чему прикасаются, мисс Фитч. Ваш банковский счет, ваши кости, вашу душу».

На тумбочке жужжит мобильник. Это Грейс пишет мне с репетиции. Черт! Пока мы болтали, я опоздала на репетицию.

«Провожу разминку. Ты где?»

«И кстати, ты это одобрила???»

Следом Грейс высылает фото. На нем – ее собственная рука, сжимающая распечатанный текст пьесы. Я смотрю на снимок и мгновенно вспыхиваю. Вверху листка отчетливо видно название. Заглавные буквы. Шрифт «Гарамон». Разумеется, это не настоящее название, а то, которым пользуются из суеверия, чтобы не навлечь на театр беду. «Чтобы не сглазить», – как выразился декан. «Шотландская пьеса». От этих слов сжиравший меня огонь разгорается ярче, а все мышцы в теле напрягаются еще сильнее.

Я вспоминаю, как Непримечательный смотрел на меня своими налитыми кровью глазами и улыбался, разглядывая сплетенный пауком узор. «А что до вашей истории с «Макбетом»…

* * *

Еду к кампусу, по дороге проклиная январь, время суток, каждый горящий красным светофор и, конечно, Бриану. Ее блестящие волосы, ее победную усмешку. Ее напористость, которую я не дам ей вложить в образ Леди М. Ни за что! Не бывать этому, пока я имею хоть какое-то отношение к студенческому театру. Я покрепче вцепляюсь в холодный руль. И внезапно, подобно Елене, преисполняюсь решимости. «Как часто человек свершает сам, что приписать готов он небесам!»[14] Помни об этом, помни!

Припарковаться в кампусе негде. Я тщетно кружу по парковке, выкрикивая в ветровое стекло непристойные ругательства. А потом сдаюсь и бросаю машину прямо перед зданием факультета. Да пошло оно все! Ковыляю вверх по обледенелой лестнице. Раз сто едва не оступаюсь. Но помочь мне некому, никто меня не замечает. Все курящие у входа студенты уткнулись в свои телефоны и с улыбкой наслаждаются разыгрывающимися на крошечных экранах своими личными театральными представлениями.

Бегу через холл. Вообще-то я никогда не бегаю, я на это просто не способна, но сегодня мне это каким-то волшебным образом удается. Так и вижу, как на меня, ухмыляясь, смотрит доктор Ренье: «Мисс Фитч, если вы не можете ходить, поведайте, как вы сюда попали?» Влетаю в двойные двери театра. И вот она, развязка. Никто даже не оборачивается. Понятно, я опоздала. Бриана уже стоит на сцене. Сеет хаос. Нацепила сегодня одну из своих любимых кофточек с расклешенными рукавами. Думает, в ней она больше похожа на девушку елизаветинской эпохи. На груди ее сверкает золотой крестик. Пышные волосы сияют в свете софитов. Возглавляя толпу сгрудившихся вокруг нее предателей, она что-то негромко вещает, прижимая к груди распечатку самовольно назначенной к постановке пьесы. Должно быть, с улыбкой на устах рассказывает остальным, что у нас произошли большие перемены. Знаю, она прямо кайф ловит от всей этой ситуации. От того, что взяла все в свои руки. Настояла на своем. Волосы ее блестят. Кожа светится. В определенном смысле Грейс права, она – идеальная Елена.

Сама Грейс сидит в первом ряду зрительного зала. Вид у нее слегка растерянный, даже беспомощный, но вмешиваться она определенно не станет. И на меня оглядывается с выражением: «Ой, да пускай делают что хотят. Почему бы и нет?»

– Нет! – выкрикиваю я.

Вот теперь все оборачиваются. А я стою перед ними, скособочившись, и отдуваюсь после пробежки. Мое тело превратилось в крошечный стиснутый кулачок. Когда я в последний раз кричала так громко, так отчаянно? Да вроде совсем недавно. Вопила, словно раненый зверь, который вот-вот издохнет.

Вид у моих студентов становится испуганный. И очень юный. Они переглядываются, на отвратительно, издевательски свежих лицах застыли выражения: «О-о!» и «Какого хрена?».

Но у Брианы, наблюдающей, как я ковыляю к сцене, по-прежнему не сходит с губ улыбка. Больная тетка. Старая карга. Злобная ведьма. Ни очарования, ни чувства стиля. Уж как-нибудь она справится с ней. Справится со мной. Настрой ее понятен уже по тому, как она стоит – словно застыв в балетном па. По тому, как вызывающе вздернут ее маленький острый подбородок. Все уже решено, принято, кончено. Мне ведь объявили, как обстоят дела, разве нет? Меня поставили на место. Начальство устроило мне