Солдаты мира - Борис Леонов

— Еще вопросы будут? Разрешите уйти?

— Нет, не разрешаю. Вы мне очень нужны. Подойдите к столу. Вот лежат общие тетради. Семь штук. Вместе с Баранцевым вы должны расчертить их по такой вот схеме. Работы много. Завтра утром вы отдаете мне готовые тетради. Задача ясна? Вперед.

Они чертили молча, но это молчание не сосредоточивало, а, наоборот, рассеивало внимание — резинка то и дело мелькала в их пальцах. Баранцев не выдержал первый.

— За что ты невзлюбил меня? — внезапно спросил он, не отрывая глаз от листа.

Родион, как от подзатыльника, недоуменно вскинул голову и впервые заметил на правой щеке ефрейтора тонкий шрам, бледными рубчиками змеившийся к верхней губе. Он очень не подходил к его женственному лицу, делал его злым и колким. В голосе Баранцева просквозила такая неподдельная горечь, что у Родиона от сердца растерянной волной отхлынула неприязнь к ефрейтору. Но объясняться с ним было все равно невмоготу.

— Откуда у тебя шрам? — спросил Родион.

Баранцев отложил карандаш в сторону и снял очки. Он не спеша протер их белым платочком, словно хотел разглядеть на лице Родиона каждую морщинку, и бережно надел их.

— Вопросом на вопрос? Даешь понять, что твоя антипатия ко мне инстинктивна?

— Тебе разве станет легче, если я все поясню? — неожиданно удивился Родион одной мысли. — По-моему, ты знаешь не хуже меня, что к чему. Иначе зря тебе дан ум. Или ты настолько самодоволен, что уже не различаешь свое добро и зло? Я выражаюсь ясно?

— Вполне, — усмехнулся Баранцев, и шрам на его щеке покраснел. — Вижу, куда ты гнешь. Опасный ты человек, Цветков. Тебе кажется, что ты имеешь право на свое добро и зло? Коварное заблуждение. Ты вот меня упек в потенциальные рабовладельцы. Любопытная мысль, хотя и прямолинейная. А вот что я про тебя скажу. Давно за тобой наблюдаю. Мне кажется, что тебе очень хочется убить что-то вроде старухи-процентщицы. Теоретически ты уже убил ее. Может, я ошибаюсь?

Родион покосился на ефрейтора: его раздосадовали вовсе не слова, а то, что Баранцев ищет его расположения и поэтому подделывается под любомудра. Может быть, несколько месяцев назад слова Баранцева прозвучали как комплимент, но сейчас они показались наивными и неуместными. Родиону стало скучно: все это слишком напоминало отцовский кабинет, который как будто обязывал говорить только умно и оригинально. Заметив легкое раздражение на лице Родиона, ефрейтор смутился и опять взял карандаш. Потом вдруг отложил его, словно вспомнил что-то важное.

— Хочешь знать, откуда у меня шрам на щеке? Долгая история. Это подарок отчима. Не улыбайся. Однажды я с ним здорово поцапался после выпускного вечера. Назвал его мужланом. Он разозлился и шарахнул меня по шее. Я упал и разодрал себе щеку о толстый гвоздь в двери. Ребятам сказал, что дрался с толпой хулиганов. Даже уважать стали. Они ведь колотили меня в детстве безбожно, кому не лень. Как я их ненавидел и презирал! До сих пор встречать их без злости не могу…

Они еще долго сидели после отбоя в ленкомнате. На Баранцева напала странная лихорадка исповеди, и он расстелил перед Родионом свою причудливую жизнь, словно хотел оправдаться в чем-то. Родион хмуро слушал ефрейтора, стараясь меньше смотреть ему в глаза, и вдруг подумал о том, что редко кто из живущих на земле знает самого себя и, наверно, от этого все несчастья и заблуждения. И было неприятно вспоминать Родиону свою прежнюю ненависть к этому слабовольному человеку, страдающему провинциальным честолюбием. Ведь теперь он знает о нем почти столько же, сколько и о самом себе.

Когда они вышли из ленкомнаты, третья смена уже заступала дневалить. Из каптерки сочился ломкий голосок гитары: старшина третьей батареи Онищенко решил перед дембелем покорить «бисову бандуру».

Родион скрипнул койкой и стал выдергивать ноги из сапог. Взгляд его упал на соседа, Кольку Фомина, — тот спал, слегка приоткрыв рот, со слепо изумленным лицом, от которого становилось не по себе: чем он восхищается по ту сторону разноцветного мира? Родион все сильнее чувствовал к этому мальчику непонятное любопытство, которое иногда раздражало. Что удивительного он раскопал в нем? Самый обыкновенный и недалекий человечек, который до самой смерти так и не узнает, что в мире существовало страдание Гаутамы и тоска Кьеркегора, — зачем они ему, смастерившему незатейливую дудочку жизни? Но так бывает, что, еще не читая, ты уже знаешь содержание книги, и все равно тебя тянет заглянуть хоть одним глазком под обложку: вдруг наткнешься на занятное словцо или мысль. Родиону было досадно видеть, что парнишка сторонится его, словно боится показаться глупым или жалким. Колька успел сойтись со всеми ребятами из карантина и только одного Родиона дичился, хотя тот несколько раз пытался по-дружески с ним заговорить. И сейчас, глядя на отрешенное лицо Фомина, Родиону хотелось разбудить его и спросить, хорошо ли ему живется на белом свете и в ладу ли он со своей совестью? Но можно и просто расспросить о том, где он родился, где учился, что любит и ненавидит, — ведь это дьявольски интересно. Вдруг Колька бессвязно забормотал во сне, сталкивая губами загадочные слова, и от этого сделалось так жутко, что Родион шлепнул его по плечу, — Колька с облегчением распахнул глаза и вздрогнул.

— А? Тебе чего? — всполошенно спросил он.

— С кем это ты сплетничаешь во сне? — усмехнулся Родион, тоскливо натыкаясь на острые Колькины ключицы и затянутые сухой кожицей кости на груди. — Уж не с богом ли?

Колька до подбородка ввинтился в одеяло, утепленное шинелью, и пристыженно покосился на Родиона.

— С бабкой своей. Третью ночь калякаю. Вся она черная какая-то, напугала до икоты.

— Ну, спи. И передай бабке привет от рядового Цветкова, — улыбнулся Родион.

Забросив руки за голову, он долго глядел в широкое окно казармы, где, кроме щербатой луны и нескольких сиреневых звездочек, ничего не было видно. Как непредвиденно хороша жизнь! Разве думал он месяц назад, что будет лежать на казенной койке за тысячи верст от отцовского кабинета и прислушиваться к чужому дыханию, тужиться попасть в его ритм. Колька уже дрыхнет, разинув рот, и не верится, что с ним он разговаривал на прошлой минуте.

На утреннем разводе начальник штаба полка майор Бесчасный властным баритоном зачитал перед строем приказ, в котором ефрейтору Баранцеву за примерную службу объявлялся десятидневный отпуск на родину. Весь день Баранцев метался по военному городку в поисках чемоданчика, значков и нового мундира. Многие солдаты недолюбливали ефрейтора, но сейчас его счастье так запало всем в душу и сделалось общим, что забывалась неприязнь, и каждый выручал Баранцева чем мог. Даже сержант Бархатов ради такого случая извлек из таинственной глубины дембельского чемоданчика заветную тряпицу со значками и собственноручно приколол весь комплект на ефрейторскую грудь. Махарадзе выпросил у своего земляка из третьей батареи новенькую шинель и пару шерстяных погон, сам взялся нашивать ярко-желтые лычки, причем под низ он искусно подшил еще и красные, которые выглядывали узенькими краями. Когда очередь дошла до новой шапки, то почти весь второй дивизион обнажил свои стриженые головы, но в самый аккурат была только шапка Родиона. Сбитый с толку обрушившимся на него счастьем, Баранцев считал эту помощь неизбежной и естественной, потому что ведь речь шла не о чьем-то другом, а именно о его счастье. И лишь потом, когда он вышел через КПП из городка и остался один, с маленьким чемоданчиком в руке, он понял, как привык к этим ребятам. Всю дорогу, пока он шел к станции, вспоминались ему их участливые лица, грубовато-ласковые шлепки по плечу, и было неловко думать, что многих он презирал непонятно за что. Какой забавный тип этот Цветков! Вряд ли он уживется с ребятами: слишком заносчив и самолюбив. С начальником штаба полка ему тоже не найти общий язык. Майор Бесчасный не любит заумных молчунов, ему подавай таких, как ефрейтор Баранцев, дерзких и расторопных острословов. Зачем он тогда исповедовался перед Цветковым? Заело самолюбие, что кто-то может брать под сомнение его достоинства? Или просто хотелось вызвать Цветкова на взаимную откровенность? Не затем ли, что они вдруг почувствовали себя виноватыми в чем-то не только друг перед другом, но и перед остальными ребятами? Хотелось убедиться, что и Цветков таит в себе тягостную смутную вину перед кем-то и жаждет избавиться от нее? Пожалуй, так. Но пусть Цветков не думает, что Баранцев изо всех сил в друзья к нему набивается. Много чести. Впрочем, в этом парне действительно есть что-то притягивающее. Почему он так любит слушать разговоры других, но сам никогда не присоединяется к ним? А как он пристально следит за глазами рассказчика, словно хочет раскроить ему череп и найти ту пружину, которая выбрасывает слова. Лгать перед ним бесполезно. Ложь вызывает у него разлитие желчи. В этом Баранцев убедился. Один раз он как бы мимоходом обронил, что мать у него главврач областной больницы, — что тут было! Цветков вдруг побледнел и в тяжелой усмешке пригнул голову. Потом выпрямился и как трахнет кулаком по столу: «Идиот! Ну и что из этого?» И выскочил из штаба. Неужели он узнал, что мать ефрейтора Баранцева работает техничкой в школе? Цветков ему надолго испортил настроение.