Дмитрий Донской. Битва за Святую Русь: трилогия - Дмитрий Балашов

Витовту в полной мере было присуще странное свойство иных людей подчинять себе окружающих, и Василий начинал понимать, почему к его тестю так тянутся люди.

Ближайшим итогом смоленских переговоров Василия стало то, что когда, в августе, Олег штурмовал Любутск, ранее захваченный Литвою, и уже почти взял охаб, Василий помешал ему, воспретив дальнейшие бои и заставивши отступить от города. Два месяца спустя, в октябре, на Покров, Витовт со всеми силами явился в Рязанской земле, выгнал Олега из Переяславля, разорил столицу Рязанского княжества и жестоко пограбил волость.

Они опять встретились: великий князь Владимирский и Литовский великий князь, в этот раз на Коломне. Теперь Витовт был в гостях у Василия, и опять приезжала на погляд Софья, забеременевшая сразу после Пасхи, в середине апреля. Приехала в возке, довольная, торжествующая, казалось бы, полностью укротившая Василия. Зять и тесть послали совместную грамоту Новгороду Великому, веля разорвать мир с немцами, на чем настоял Витовт. Новгородцы, впрочем, рассудительно возразили, что-де у них с великим князем мир свой, а иной — с Витовтом, а и с немцами тоже иной, и на Князевы прещения и понуды отнюдь не дались. Назревала новая новогородская пря.

И еще одного не уведали ни великий князь Владимирский Василий, ни Витовт: как в рязанских лесах, в мерзкой сыри, среди раскисших, занесенных мокрым снегом и вовсе непроходных путей и буреломного лешего леса, в рогожном шатре, приткнутом под раскидистою елью, разгромленный старый рязанский князь принимал своего зятя, Юрия Святославича.

Смоленский князь сидел нахохлившись, словно больной ворон, Олег, напротив, удобно расположившись на возвышении из седел, накрытых попонами. Сидел, как ни в чем не бывало, словно и не мокрый лес вокруг, и не промозглая сырь ранней зимы, и не чадит головешками разгромленная и сожженная Рязань у него за спиною, за разливом боров и полян, отделивших рязанского князя от его разоренной отчины. Кмети входили и выходили, получая приказания своего князя. Порою кто-нибудь из них шептал ему на ухо, тревожно поглядывая на смоленского гостя. Олег кивал, иногда зорко взглядывал, прикидывая в уме, сколько надобно лесу и сколько рабочих рук, дабы восстановить сожженный город. Отбить его он мог даже теперь, но литвины, по первым слухам, понимая, что в Переяславле-Рязанском им не удержаться, сами покидали город.

— Я могу воротить тебе стол даже сейчас, ежели бы не Василий со своей благоверной! — говорил Олег, спокойно глядя на нахохлившегося смоленского зятя. — Ты ешь!

Тот только повел глазом. Помыслил о том, как дико звучат слова Олега здесь, в рогожном шатре, глянул на деловитых, отнюдь не растерянных воинов, и те, скользом, тоже взглядывали на растерянного смоленского князя. И один молодой кметь, видно почуя сомнения гостя, с широкой улыбкой вымолвил:

— Отобьемся! Нам не впервой! Не усидит здеся Литва!

Сухое, в шрамах, лицо рязанского князя тронула невольная улыбка.

Костер, зажженный на воле, вспыхивал и трещал. Мокрые кони, привязанные под елью, отфыркивали влагу из ноздрей. "И, верно, им не впервой!" — подумал с невольным уважением князь Юрий, как-то поверивший вдруг, что потеряно далеко не все.

— Ежели Василий и дальше будет искать себе мудрости под жениным подолом, так недолго усидит и на великом столе! — жестко сказал Олег, глядя в огонь. — Съест его Витовт! А там… Будет он сидеть здесь вот, на твоем месте, и просить защиты у меня, старика. Поди, тогда и о родстве нашем воспомянет!

И Юрий понял, что Олег сможет все, все выдержит, выдюжит и перенесет. До той поры, покудова жив, пока длится эта суровая и красивая жизнь.

Так ли, инако, но великий князь Владимирский все более становился подручником Витовта, помогая тому забирать под себя русские волости одну за другою.

Наступила осенняя распутица, прервавшая на время боевые действия. Олег, впрочем, уже успел воротить себе Переяславль-Рязанский. А потом подошла зима.

Пятнадцатого января, в исходе 1396 мартовского года, у Василия Дмитрича родился второй сын, Иван.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Летом 1397 года разразилась давно ожиданная война с Новым Городом. Виновны были обе стороны. Великий князь так до сих пор не освободил новгородских пригородов: Волока-Дамского, Вологды, Торжка и Бежецкого Верха, занятых московскою ратью, хотя по перемирной грамоте обязан был это сделать. Сверх того, в апреле месяце поссорившийся с дядей князь Иван Всеволодович отъехал с Твери на Москву, и Василий Дмитрии дал ему в кормление Торжок "со всеми волостьми и пошлинами", распорядившись новгородским достоянием, как своим собственным. Мало того! Тою же весной двиняне отложились от Нового-рода, присягнувши на подданство великому князю Московскому, пользуясь чем Василий Дмитрии тотчас "разверже мир с новогородци".

Но надо и то сказать, что в отпадении своих волостей в значительной степени виноват был сам Господин Великий Новгород, рассматривавший Заволочье как источник даровых доходов, не раз и не два сваливавший на двинян свои убытки в неудачных низовских войнах. Совсем недавно Двинской земле пришлось расплачиваться за поход новгородских молодцов на Волгу. И все это копилось, копилось и — взорвалось наконец.

Само слово "демократия" означает отнюдь не "равенство граждан", как принято думать в наши дни, но — "правление народа" (от "демос" — народ и "кратос" — править. Сходное понятие вмещает латинское слово "республика" — от "реке" — царь, то есть "царствование народа"). Народом же являлись всегда в демократических городах-государствах коренные граждане, разделенные по филам и демам, по трибам и фратриям, ежели это касается Греции и Рима, по концам и улицам, ежели это Новгород или Псков, а сверх того на старейшин и простой народ (ареопаг и граждане, патриции и плебеи, вятшие и меньшие). Сходную картину мы видим и в итальянских городах-государствах: Венеции, Генуе, Флоренции и прочее.

Демократия не исключает, а, напротив, предполагает принципиальное неравенство граждан перед законом. (Относительное равенство достигается только в монархической системе, при условии соблюдения законов.) В тех же Афинах жила масса неполноправных граждан: метеки, иностранцы, наконец, рабы.

Кстати, авторы коммунистических утопий, опираясь на греческий образец, все, как один, допускали в своих утопиях систему рабства и обращения в рабство (в частности, за плохую работу и лень), что послужило прообразом и идеологическим оправданием советских лагерей. А наша партийная система (господствующая и единственная партия, разделенная на номенклатурно-бюрократическую верхушку — "патрициат" и низовых членов — "плебс") оказалась забавною карикатурой древних рабовладельческих демократий, с одним весьма существенным изъяном: эта господствующая элита не опиралась ни на какие племенные традиции, ни на какие предания родимой страны, а значит, не имела и никакой культуры, способной хотя бы оправдать ее существование… Едва ли не все наши беды именно отсюда и проистекают!

Не пользовались, естественно, равными правами с митрополией и жители подчиненных городу-гегемону областей, будь то опять же Афинский морской союз, колонии Генуэзской и Венецианской республик или те же новогородские пригороды — Псков ли, Двина, Вятка (последняя, впрочем, состояла из новогородских беглецов, обиженных городом, и Новгороду не подчинялась).

Споры Пскова с Новым Городом начались давно. Плесковичи требовали себе особого епископа, чтобы не ездить на суд в Новагород и не платить "старшему брату" разорительных церковных пошлин, спорили о данях, торговых вирах, политических переговорах с тем же немецким Орденом. Доходило и до прямых военных действий. Последнее розмирье продолжалось четыре года подряд, и мир между "старшим" и "младшим" братьями был заключен только-только восемнадцатого июня, возможно даже, в предведеньи спора с Москвой.

Летом Новгород принял на кормление двух служебных князей, кроме литвина Патракия Наримонтовича еще и Василия Ивановича Смоленского — надо полагать, опять же готовясь к военным действиям.

Отношения Новгорода с далекою Двинской землей складывались своеобразно. Когда-то здесь добывали меха, да, в летнюю пору, приходили ватаги промысловиков бить морского зверя. Но медленное перемещение воздушного океана, незримо текущего над Землею, заставило, с половины XIV столетия, циклоны, несущие с запада на восток влагу и тепло, на два ближайших столетия передвинуться к северу[11]. Избавленные от ученых мудрствований и бредовых замыслов XX века с "поворотами северных рек" местные русичи чутко отметили то, что было для них важнее всего: на севере начал вызревать хлеб! Двина, Пинега, Сухона, Юг и Кокшеньга стали тотчас заселяться земледельцами, а не одними только добытчиками пушнины. Где только позволяла почва, на любом пятачке чернозема возникали починки, распахивалась пашня, умножалось оседлое население, являлись ремесла, начинали строиться города. Новгород отреагировал на этот подъем лишь увеличением даней да обычаем взыскивать с двинян, как уже говорилось, все свои исторы и убытки.